Я протянул руку и кончиком указательного пальца мягко, почти невесомо, отвёл латунный маятник в сторону. И отпустил.
Подчиняясь законам гравитации, маятник пошёл вниз, прошёл мёртвую точку и взлетел в другую сторону. Ось вилки повернулась, высвобождая зуб колеса. Раздался резкий, металлический щелчок. В ту же микросекунду вторая палета перехватила следующий зуб, передав импульс обратно на маятник, не давая ему затухнуть.
Тик.
Маятник качнулся обратно.
Так.
Тик. Так. Тик. Так.
В мёртвой, густой тишине великокняжеской опочивальни этот звук прозвучал оглушительно. Равномерный, сухой, безжалостный пульс. Металлическое сердцебиение, не зависящее от дыхания человека, от восхода солнца, от церковных молитв. Оно просто было. Абсолютное, математически безупречное время.
Князь Щетинин содрогнулся и попятился назад. Лицо его побелело. Он судорожно перекрестился, глядя на безостановочно качающийся маятник, словно на живого беса. Даже в глазах прошедшего огонь и воду Шигоны промелькнул суеверный первобытный трепет. Они смотрели на самую длинную, тонкую стрелку, которая с каждым щелчком неумолимо, рывком сдвигалась по циферблату. Она двигалась прямо на их глазах. Это разрушало их понимание мироздания. Одно дело — башенные куранты, где стрелка стоит на месте, а диск вращается раз в полдня. И совсем другое — эта острая игла, секущая само бытие на крошечные ломтики прямо у тебя на виду.
— Что… что се есть, государь? — прошептал Щетинин, не в силах оторвать взгляда от механизма. — Живо ли оно? Чьё сердце в нем бьётся?
Я медленно выпрямился и вытер испачканные в масле руки о льняной плат.
— Се, княже, — поступь времени нового. Времени, кое не смотрит, зима ли на дворе аль лето. Не зависит от того, проспал ли сонный мних на колокольне свой час али нет.
Я подошёл к скукожившемуся вельможе и заглянул ему в глаза.
— Зри на круг сей. Видишь письмена? Числом их дванадесять. Отныне и вовеки веков в сутках будет двадцать четыре часа. По двенадцать на день и на ночь. И зимой и летом — часы те неизменны. Стрела же долгая, что на ободе, — я указал на снующий туда-сюда шпунтик, — отмеряет «рез», коих в часе шесть десятков ровно. А тонкая и быстрая, что пред очами твоими скачет, отсекает «миг». И в каждом резе их тако же шестьдесят.
— На что нам сиё, государь? — слабо вымолвил князь. — Деды наши по солнцу жили…
— Затем, — отрезал я, и голос мой обрёл жёсткость, — что дедовы обычаи ветхи стали. Какова цена воеводе, коему я велю ударить на татарский стан разом с трёх сторон, а полки его сойдутся вразнобой, ибо у одного солнце за тучу ушло, а другой по петушиному крику час мерил? С сим же маятником воеводы мои ударят до сек… до мига единого, все как один. Время отныне не течет, яко вешний ручей. Оно шагает. Ровно. Мерно. И по слову моему.
Я повернулся к маятнику.
— Наказ тебе, Юре Иванович: уразуметь ряды сии и наладить их делание. Даю тебе на то месяц, а после обучу первого твоего урядника, что станет собирать их воедино. То первое дело, дабы вся Держава, от казны до рати, в лад единый дышала.
