Но даже не это было главным злом. Сама основа системы, была чудовищно, безнадёжно сломана. Её создатели ошиблись в расчётах, сделав год чуть длиннее, чем он есть на самом деле. Эта крохотная, почти незаметная погрешность, накапливаясь столетиями, подобно ржавчине, разъедала саму ткань времени. Високосные года, призванные исправлять расхождение, лишь усугубляли его. К середине XVI века, к текущему 7046-му году от сотворения Адама, ошибка разрослась до чудовищных размеров. Астрономическое весеннее равноденствие, точка отсчёта для всего церковного года, уплыло почти на десять дней, превращая священные расчёты в фикцию.
Я знал, что этот календарный кризис уже давно будоражит лучшие умы Европы. Ещё четверть века назад Пятый Латеранский собор пытался подступиться к этой задаче, к её решению привлекали даже великого Николая Коперника. Но тщетно. Окончательное решение, которое породит новый, григорианский стиль, и сдвинет календарь разом на десять суток вперёд, появится лишь через сорок четыре года. А вдобавок ко всему этому хаосу, сама Европа не могла договориться, когда встречать Новый год. Во Франции он плавал вместе с датой Пасхи, в Венеции, части германских земель и в Польше начинался первого января, в Англии и Флоренции двадцать пятого марта, остальные германские земли, Испания и Португалия — 25 декабря.
Для меня это была не просто неудобная причуда античных диктаторов, это была кровоточащая рана на теле государственного планирования.
Пальцы сами потянулись к гусиному перу. Я обмакнул его в чернильницу.
Перо быстро забегало по бумаге, с тихим шуршанием вычерчивая колонки цифр. Мой мозг, опираясь на опыт тысячелетий, мгновенно извлёк на поверхность единственно верную, математически безупречную концепцию. Позитивистский календарь.
Я вывел жирным шрифтом:364 дня .
Триста шестьдесят четыре идеально делилось. Я разбил год не на двенадцать уродливых осколков римской гордыни, а на тринадцать месяцев.
Перо вычерчивало структуру: в каждом месяце — ровно 28 дней. Ровно четыре седмицы, неделя в неделю. Никаких «переходящих» дней недели.
Я остановился, с эстетическим наслаждением глядя на получившуюся матрицу. Это была поэзия цифр. В этом календаре первое число любого месяца всегда будет падать на один и тот же день. Допустим, на понедельник. А седьмое число — это всегда суббота, день отдыха и молитв.
Больше никаких путаниц в приказах. Жалованье ратнику за месяц — это всегда плата за двадцать восемь дней. Да и ссудный процент в банке Сыркова не будет скакать.
Тик. Так. Тик. Так. — чеканил маятник.
— Иване Юрьевич, — позвал я, не отрываясь от расчётов.
Шигона шагнул из тени к столу.
— Изволь, взгляни.
Старый воин, осторожно наклонился над столом, и свет от высоких восковых свечей лёг на его изрезанное морщинами, обычно непроницаемое лицо, отразившись в напряжённом взгляде. Загрубевший палец, привыкший скорее к сабле, чем к гусиному перу, неуверенно замер над пергаментом, скользя от одной колонки цифр к другой.
Некоторое время он лишь молча водил глазами по строчкам, и глубокая, суровая складка пролегла между его густыми бровями. Грамоту Иван Юрьевич знал отменно, не хуже любого думного дьяка; в конце концов, высшее сословие было не только главным выгодополучателем от своих обширных земель, но и их единственными управляющими. Умение читать указы, разбирать челобитные и вести счётные книги было для них такой же жизненной необходимостью, как и владение оружием.
