Вдобавок, я не знала точно, кто убил Элима. Знала лишь то, что отец использовал его смерть, обвинив в ней трех своих друзей. По официальной версии, юноша вспылил, услышав нелицеприятное высказывание о своей матери. Маги были нетрезвы, и ситуация вышла из-под контроля. Но приговор не был бы столь суров, если бы в дело не вмешалась политика, и отец не представил суду другую версию.
По ней Элим подслушал разговор о заговоре против императора. Главы трех Великих родов считали Николая Второго слишком слабым, чтобы править страной. Верили, что монархия изжила себя. Ставили на усиление конституции, принятой всего несколько лет тому назад. На власть аристократии и буржуазии. На то, что Россия должна стать не империей, а чем-то иным. Хотели спасти страну, которая по их мнению скатывалась в пропасть.
И батюшка как-то ухитрился убедить императора в том, что тот обвиняет Юсупова, Голицина и Орлова-Демидова не просто в убийстве пятнадцатилетнего юноши, а казнит заговорщиков, защищая трон и Россию. Отец всегда умел найти нужные слова.
— Барышня! — окликнула меня Аксинья. — Вы опять о чем-то задумались? Стоите, прости Господи, соляным столбом и на воду пялитесь.
— Смотрю, Аксинья, — поправила я ее. Девка в ответ фыркнула, не соглашаясь. Пялиться и смотреть для нее были разные вещи.
— И что там интересного? — она подошла, встала рядом. — Вода и вода. У нас, в деревне, тоже речка была. Ужее, конечно, зато быстрая… Упустишь, бывало, белье, в жизнь не догонишь. А холодная…
И она передернула плечами.
В матушкиной деревне, где мы жили, тоже была река. И детвора там купалась, несмотря на бодрящую даже летом водичку. А вот я так и не смогла преодолеть свой страх…
— Поехали домой, — приказала я, понимая, что глупо оттягивать неизбежное. Рано или поздно все равно придется возвращаться.
— Где вы ходиль? — фрау уже пятнадцать лет жила в России, а все равно коверкала слова на немецкий манер, находя в этом удовольствие. Нас она считала варварами, которые до сих пор бьют друг другу морды на Масленицу, пьют водку ведрами, а в бане парятся вениками, которые, по ее мнению, годились лишь для того, чтобы мести полы.
Каждый раз, когда я позволяла себе лишнее слово или жест, она смотрела на меня с таким видом, будто я только что публично сплясала вприсядку на обеденном столе.
— Погода какая, уважаемая фрау Вильгельмина, — улыбнулась я ей, протягивая шляпку служанке и стягивая перчатки. — Солнышко светит, душа поет.
— У вас траур, — и без того вечно скорбное, с поджатыми губами лицо гувернантки вытянулось еще больше, в темно-зеленых глазах блеснуло презрение ко всему мирскому. Ей бы в монастырь, а не к нам в дом. Однако батюшку ее скорбность весьма устраивала, и он считал ее влияние на меня благотворным.
— Невеста не должна выглядеть заморенной без свежего воздуха, — напомнила я фрау, чем заставила ее неприязненно поморщиться.
Мою затею она считала великой дуростью, которую нужно излечить голодом и ударами палкой. Пожалуй, это был первый раз, когда Ведьма разошлась во мнении с отцом. И они даже поругались.