Она еще раз смерила меня оценивающим взглядом, прикидывая, куда пристроить непонятную девицу с руками, как у барышни. Тяжело вздохнула, отметая самые трудные варианты.
— Тщедушна ты больно, — озабоченно покачала она головой и спросила. — Не кормили досыта у княгини, небось?
Я потупилась. Не знаю, как там у княгини, от меня фрау требовала птичьих порций: чтоб по зернышку пересчитать можно было и осиной талии в корсете.
— Ладно, Бог с тобой, начнешь с мытья полов на черной лестнице. Как закончишь — отправляйся на кухню, прислуживать. А пока подберем тебе форму.
И Пелагея провела меня в маленькую комнату у лестницы, где пахло крахмалом и старым деревом. На полках лежали стопками темно-синие платья, белые передники и наколки.
— Вот это возьмешь. Два будничных и одно для выхода. Передники — белые, крахмальные. Следи, чтоб чистота была. За неопрятность у нас строго. Ну да служила, знаешь. Волосы, чтоб собраны были. Наколку не теряй.
Я взяла стопку одежды, чувствуя, как грубая ткань шершавит пальцы. Все это было простым, темным и одинаковым — как раз то, что нужно, чтобы стать незаметной.
— И ешь побольше, — с материнской заботой произнесла экономка, — а то глядеть страшно. Тебя и порыв ветра может снести. Куда тебе кастрюли таскать? Или серебро чистить?
Она пожевала губы, похоже, поминая приславшего меня управляющего недобрым словом.
Комнату мне выделили небольшую, но славную, а главное — целиком мою. Вторая кровать стояла пустой.
— Обе ушли неделю назад, сбежали по-тихому, не дождавшись жалованья, — устало сказала Пелагея, пропуская меня вперед.
Я переступила порог.
За окном виднелась кирпичная стена соседнего флигеля. У стен стояли железные кровати с тонкими, потертыми матрацами, рядом — шаткий столик с жестяным рукомойником и тазом, а в углу, на полке, лежала стопка пожелтевших книг. Кто-то из прежних жильцов оставил?
— Мыло и полотенце дадут вечером, — сказала Пелагея, стоя в дверях. — Если хочешь воды — внизу, в прачечной. Раз в неделю, в выходной, мы ходим в баню. Здесь есть неподалеку недорогая.
Я кивнула, чувствуя, как тяжесть последних дней сваливается с плеч. В этой комнате не было ни бархата, ни позолоты, ни полного фарфоровой посудой шкафа. Только голые стены, старая мебель и собственное отражение в мутном стекле. Но здесь не было и Марии Демидовой, а для Аксиньи эта комната была в самый раз.
— Обустраивайся и жду тебя за ведром и тряпкой, — кивнула мне Пелагея и ушла, оставив меня одну.
Я поставила чемодан на пол, присела на край кровати.
— Комната как комната, — сказала тихо. Улыбнулась выцветшей занавеске в синий рисунок.
Подошла к стене, коснулась скрытого побелкой кирпича. Мне нужен был тайник, но сделать что-либо без ведома хранителя дома было нельзя. А он тут, в отличие от нашего дома, имелся.
Отец никогда не упоминал о хранителе, но слуги болтали, что когда продавали поместье в переулке Демидовых, тот не захотел переселяться в другой дом, оставшись у новых хозяев. Мой дед тогда сильно осерчал. Хотел завести нового, но не смог.
А вот у Юсуповых хранитель дома был старым и сильным из рода Шуваловых — тех, кому раньше принадлежал дворец. Он успел уже насторожиться моим присутствием, но не мог понять, что его смущает во мне.