А я стояла, оглядываясь и улыбаясь.
Первый раз за последние годы без надзора. Предоставлена сама себе. Захочу — пойду направо. Пожелаю — налево. Или выпью кофий, обязательно с сахаром. Никто не одернет, не скривит неодобрительно брови.
И я улыбнулась еще шире. Подняла чемодан. И решительно зашагала по улице.
Свобода словно крылья за спиной подарила. Я шла, улыбаясь рыжей тощей кошке, вылезшей из подворотни. Дворнику со столь шикарной бородой, что он мог бы ею мести улицу, если бы захотел. Будочнику, охраняющему покой Мариинского дворца.
В Исаакиевском соборе зазвонили к ранней заутрене, и я решительно повернула в ту сторону. Была Лазарева суббота — и хотя батюшка охладел к церкви, посещая лишь главные праздники, я любила бывать в церквях. К тому же в соборе прилично находиться и барышне Демидовой, и служанке Аксинье. Спокойно, не привлекая внимания, дождусь там часа, когда можно будет постучаться к Юсуповым.
Собор встретил меня высоченными мраморными колоннами. Я не удержалась, подошла к своей любимой — третьей от входа — и нежно погладила. Та отозвалась теплом — словно старую знакомую встретила.
Народу было немного — и храм до самого купола был наполнен почтительной тишиной, пахнущей ладаном.
Последние выходные перед Пасхой. Дальше наступала Страстная неделя строгого поста.
Свеча в моей руке пахла воском, а строгие лики с икон, казалось, смотрели с одобрением.
Постепенно храм оживал. Все чаще стучала входная дверь. Шаркали ноги. Кто-то давился кашлем. Кто-то о чем-то настойчиво шептал служке.
Я отошла в угол, к иконе Божьей матери. Поставила чемодан на пол, поправила платок на голове.
Зажгла свечу. Огонек в руке затрепетал, подбадривая: правильно поступаешь. Невинные души спасаешь.
Тишина окончательно рассеялась, и в ней монотонным басом загудел голос чтеца. Начались часы.
А я смотрела на огонек свечи и вспоминала другой. Масляная лампа в моей руке была старой, с извилистой трещиной на стекле и сильно закопченной, но света давала достаточно, чтобы не переломать себе ноги в ходе старой штольни. В другой руке я сжимала кусочек малахита, который — как болтали деревенские — мог защитить от гнева Каменной девы, ведь та не терпела женщин.
Стоял душный, жаркий август. Закончился покос. Начался сбор урожая.
Тем летом меня чудом спасли из омута приезжие барчуки, и я дала клятву, что не позволю больше никому себя убить.
Я знала, что мой отец барин, догадывалась, что маг, хотя напрямую мне этого никто не говорил. Деревенские вообще остерегались упоминать магию, суеверно крестясь, словно одно лишь слово могло навести порчу.
В тот день детвора собиралась в ночное — попасти коней, посидеть у костра, запечь картошку, а днем — в дальнем лесу пособирать ягод, и я сказала матушке, что иду с ними.
Сама же сложила в котомку еды, фляжку с водой, веревку, старую лампу, угольки, бабкин шерстяной платок, старые ботинки и отправилась в заброшенные штольни.
Порой мне казалось — то были две совершенно разные «я». Одна — самонадеянная, глупая, думающая лишь о себе и жаждущая магической силы. Вторая — раздавленная смертью матери, винящая себя в ее гибели и ненавидящая собственный дар.