Сосед попыхтел, но больше не возмущался.
Вместе с Михеем, как назвался пацан, мы прятались от кондукторов и других пассажиров. Я научилась по обуви определять погонят меня или позволят спрятаться среди багажа.
В Перми не удалось сразу попасть на Столичный поезд, пришлось два дня провести на вокзале. Много раз я вспоминала добрым словом бабку, положившую мне в котомку пирогов, хлеба, яиц и сало.
Дальше были поезда, вокзалы, люди в форме, платьях и косоворотках, ноги в сапогах, туфлях, лаптях, острые углы чемоданов и округлые — корзин.
Я сбилась со счета, сколько раз меня высаживали, но с каждым разом я продвигалась все ближе и ближе к цели. Последние дни питалась, чем Бог пошлет. Просила подаяние. Мерзла на каменных полах вокзалов.
Поезд пришел в Петербург ранним туманным утром. И мне — усталой, голодной, он показался монстром, пожирающим людей. Я растерялась от высоты домов, широких улиц, рычащих автомобилей.
Куда бежать? Где искать Большую Морскую?
Сунулась было к бородатому извозчику, но тот стегнул меня кнутом.
Какая-то нищенка, просившая подаяние у вокзала, сжалилась надо мной и, узнав, в чем дело, взяла меня за руку и отвела на Большую Морскую.
Пускать меня — грязную, нечесаную — естественно не пожелали, но я настолько отчаялась, что начала рушить атлантов, поддерживающих балкон второго этажа.
На шум вышел сам отец. Отправил прочь прибежавшего на крики городового. Посмотрел на меня.
Помню мое первое впечатление о нем — суровый, неприступный и твердый, как гранит.
Нужно отдать ему должное, признал он меня сразу. Молча взял замызганное грязью письмо, так же молча прочитал. Посмотрел на круглые серебряные часы, которые достал из кармана.
— У нас четыре часа до поезда, — сухо проронил он. — Тебя помоют, переоденут и накормят.
И вернулся в дом, оставив дверь открытой.
Позже, когда я намытая, накормленная и одетая в чье-то чужое платье — подол подворачивали спешно на мне — ждала отца в холле, до меня донесся гневный женский голос:
— Ты правда признаешь эту девчонку и опозоришь меня на весь свет?
Ответы отца слышны не были, а вот крики той, которая впоследствии стала мне мачехой, разносились на весь дом.
— Пусть она была до свадьбы, я не желаю видеть этого ребенка в нашем доме!
Лицо стоявшего рядом со мной дворецкого не выражало ровным счетом ничего. И я решила, что тоже не буду волноваться. Не желают меня видеть в этом доме, значит, не увидят… У меня собственный имеется.
Кто тогда знал, что мои желания никому не интересны здесь.
Обратная дорога совершенно не походила на мой путь в Петербург.
Отдельное мягкое купе. Услужливый кондуктор. Вкусная еда.
Какие-то барыни, едущие с нами в вагоне, мило улыбались мне, гладили по голове, называли хорошей девочкой. Но я помнила, как эти же барыни отводили взгляд и брезгливо поджимали губы, стоило им увидеть меня, просящую у них еды.
О том, что мамы уже нет, я поняла, когда мы подъезжали к дому. Огневушка внутри что-то жалостливое говорила о том, что судьба у всех бывает разная: у кого она мягкая, как глина, у кого быстрая, как вода, а у кого и горячая, как огонь.