Вот я бы не стала выбирать Голицына. Этот здоровяк легко может скрутить и без всякой магии.
— Ну что вы, батюшка, — залепетала, терзая ткань платья. — Как можно… Я же исключительно…
— Оставь! — устало бросил отец, легко распознав мое притворство, однако истолковав его по-своему. — Хочешь повыбирать? Будет тебе выбор. Только не тяни с ним. Я желаю быстрее насладиться тем, как их отцы начнут подыхать один за другим.
Я вздрогнула. Сведенными от напряжения пальцами вцепилась в платье.
Вот тут наши пути с батюшкой расходились. Я готова была сделать все, что угодно лишь бы не допустить гибели наших врагов, потому что точно знала — они не убивали Элима.
18 апреля 1910 года. Петербург
День после судебного заседания
— Барышня, — проныла Аксинья, теребя завязки цветастого платка. — Позор же. Непотребство.
— Так ты за мной приглядишь, чтоб непотребства не случилось. Только на другую сторону перейдешь. Там и постоишь рядом с машиной. А я никуда отсюда не денусь. Клянусь.
Аксинья громко засопела, прожигая меня недовольным взглядом. Вредная она. Батюшке пожалуется. Ну и пусть. Тому сейчас все равно не до жалоб прислуги…
При мысли об отце в груди запекло гневом, дернулся, просыпаясь дар, и я поспешно отвернулась к Неве, возвращая контроль над силой.
Прикрыла глаза, защищая их от играющих на воде бликов. Удивительно теплая погода сегодня выдалась для апреля. Кажется, еще недавно стоял лед, по которому мы ходили пешком, катались на коньках, ездили на санях, а теперь за оградой набережной плескалась вода. И на ярком солнце она казалась темно-голубой, а не свинцовой.
Напротив меня золотом блестел массивный купол Исакия. За ним, по набережной, вытянулось до Дворцового моста Адмиралтейство, чей острый шпиль вечно соперничал со шпилем Петропавловской крепости.
За моей спиной в глубь Васильевского острова тянулись кирпично-красные университетские корпуса. Был понедельник, время близилось к обеду, занятия давно уже начались, и редкие студенты спешили успеть хоть на какие-то лекции.
Я подавила завистливый вздох. Тщетно я упрашивала батюшку отправить меня на Бестужевские курсы, он и слышать не желал о том, чтобы позволить мне посещать их. В его понимании — гувернантка и приглашенные учителя были гораздо лучше любых мест, где воспитывали эмансипе.
Солнечный свет мягко коснулся лица, ложась теплом на кожу. Я поспешно надвинула шляпку. Порозовевшая кожа не останется незамеченной фрау Вильгельминой или фрау Ведьмой, как называла я за глаза свою гувернантку. Ненавижу ее немецкую педантичность, яростную — до брызжущих с губ слюны — приверженность правилам, дурацкую кичку на голове — ни шанса для локона и запах нафталина, которым фрау фанатично пересыпала свои одежды панически боясь моли.
До нее моей гувернанткой была француженка и с мадмуазель — легкой и смешливой, как ветер — мы неплохо ладили, но батюшка счел легкость неподобающей, и мой единственный друг спешно вернулась в Париж, заставив меня горько проплакать пару вечеров подряд.
Внутри тоской шевельнулось несбыточное: уехать бы из Петербурга, вернуться в матушкину деревню на Урал, поселиться в избе и жить…