Я поймал себя на том, что наблюдаю за мамой, переворачивающей страницу за страницей. Я никогда не обращал внимания на то, с какой скоростью она читает. Настоящий автомат. Я бы даже пробовать не стал наблюдать за ней дома. Ни за что на свете. Когда мама засыпала над книгой, то, просыпаясь, улыбалась, видя меня у своего изголовья, и продолжала читать с нужного места, протерев перед этим очки. Мне хотелось спросить ее, думает ли она о книгах, которые никогда не сможет прочесть, но я не осмелился. Не смог. Я знал ее ответ: значение имеет только настоящее, и она унесет с собой тысячи историй. Призраки в условном наклонении ее не интересуют. И это было правильно. Я сосредоточился на настоящем. Будущее ничего хорошего не сулило.
Накануне я смог поговорить с маминым лечащим врачом. Я был в ее палате, держал маму за руку, пока она спала, когда он пригласил меня на разговор. Отдельное помещение. С закрывающейся дверью. Удобные кресла. В больнице это редко бывает добрым знаком. До этого мне удавалось получить информацию, поймав его в коридоре между пациентами. Я на лету ловил обрывки фраз, произнесенные на очень большой скорости, которые не всегда понимал. Когда я сел в кресло, мои чувства обострились. Что-то было не так. Врач говорил очень медленно, тщательно выговаривая слова. В тумане тревоги я понял главное. Врачи и мама пришли к общему решению: лечение надо прекратить. Оно оказалось неэффективным, и его продолжение принесет только лишние страдания и дискомфорт. Пришло время для паллиативной помощи. Врач выразил свое сожаление, спросил, есть ли у меня вопросы, и старался не смотреть на свои часы каждый тридцать секунд. Известие меня ошеломило. Не каждый день у вас отнимают надежду. Разумеется, у меня была тысяча вопросов, но я не осмелился его задерживать. Возможно, у кого-то еще оставалась надежда, и этот человек нуждался в помощи врача.
Я пользовался каждым мгновением, каждой секундой. Я копировал настроение мамы, которое, казалось, оставалось всегда хорошим. Не знаю, откуда она брала силы и храбрость. Думаю, это и помогало мне держаться. Я вел себя так же, как она. Когда мама улыбалась, я тоже улыбался. Атмосфера оказалась менее тяжелой, чем я ожидал. Мы говорили обо всем и ни о чем. Я даже принес доску для скрэбл на всякий случай. Но мама была слишком слаба, чтобы играть. Я видел, как ее состояние ухудшается с каждым днем. Но я не снимал шоры и смотрел только вперед. Моя роль заключалась только в одном – быть с ней рядом. Мама говорила, что у нее ничего не болит, и персонал это подтверждал. Уже хорошо. Когда я от нее уходил часом раньше, я наклонился, чтобы ее поцеловать, стараясь не запутаться в трубках, мама тихонько прошептала мне:
– Все будет хорошо.
Я не знал, говорила она о себе или обо мне. Я улыбнулся ей и ответил:
– Я знаю.
Говорил ли я о ней или о себе, я и сам не понял. В действительности, что в одном случае, что в другом, я понятия ни о чем не имел. В любом случае мама всегда знала лучше, чем я.
Тем утром я с тяжелым сердцем собирался, чтобы идти в больницу. Погода была ненастная, и мысль о пешем путешествии под холодным дождем совсем не радовала. Но главное, это был еще один день. И тут зазвонил телефон.
