В комнате без окон он долго крутил в голове эти три элемента: «основание», число «17» и часовой тайник. Лапшин не был человеком, который оставляет загадки ради красоты. Его фразы звучали витиевато, но за ними всегда стояла практическая цель. «Ищите у тех, кто привык хранить чужое время» привело к Лешину. «Не верить протоколу» уже стало рабочим принципом. «У каждого приказа есть отец» дало направление к номеру основания. Значит, «17» тоже должно было быть не символом, а адресом внутри порядка. Семнадцатая папка? Семнадцатая ячейка шкафа? Семнадцатая страница журнала? Семнадцатый внутренний номер? Но Лапшин готовился к Москве. Если его материалы должны были дойти именно сюда, если он предвидел, что местные служебные адреса будут зачищены, значит, номер мог относиться не к кабинету управления, а к месту, где вещи живут между городами, людьми и документами. К вокзалу.
Эта мысль пришла не как озарение, а как усталое совпадение нескольких линий. Казанский вокзал. Ячейки хранения. Ключ, который можно передать часовщику, потому что часовщик чинит не только механизмы, но и маленькие металлические вещи. Лапшин, человек с привычкой не садиться спиной к двери, не стал бы держать всё в одном тайнике. Мастерская Лешина могла быть не архивом, а указателем на следующий слой. Если Счетовод или его люди нашли мастерскую, они могли забрать часть содержимого, но пропустить то, что было спрятано не в вещах, а в логике маршрута: часы — время, вокзал — движение, семнадцать — ячейка, основание — документ, который ждёт до нужного момента. Руднев записал это коротко, служебно, потому что личные размышления в московской комнате быстро становились опасными: «17 — камера хранения? Казанский вокзал? Проверить через линию Лапшина и Лешина. Не исключать ложный след».
Когда он сообщил это Ратникову, тот не удивился. Это раздражало почти так же, как если бы майор не поверил. Ратников вообще редко позволял себе роскошь удивляться. Он выслушал, попросил повторить цепочку рассуждения, заставил отделить воспоминание Павла от догадки Андрея, затем велел принести материалы по Василию Лешину и все сведения о передвижениях Лапшина перед исчезновением. В одном из показаний соседки по мастерской действительно обнаружилась фраза: за два дня до исчезновения Лапшин заходил к Лешину с небольшим свёртком и спрашивал, «не ходит ли ещё старик на Казанский». Стариком мог быть сам Лешин, но мог быть и какой-то связной. В другой справке нашлась пометка: Лешин до войны подрабатывал ремонтом часов для железнодорожников и часто бывал в районе вокзала. Это ещё не доказывало ничего, но в Москве доказательства рождались именно так — не из одного сильного факта, а из нескольких слабых, которые упрямо тянулись в одну сторону.
Операцию на Казанском вокзале готовили тихо. Руднева, разумеется, не взяли. Он и не надеялся, хотя в глубине тела, в той части, где жила упрямая память Павла, вспыхнуло почти болезненное желание увидеть ячейку самому. Но Ратников даже не стал обсуждать такую возможность. «Вы пока слишком заметны как отсутствие», — сказал он. Руднев не сразу понял. Майор пояснил: если Счетовод следит за его перемещениями, сам факт вывоза Руднева к вокзалу станет сигналом, что след найден. Значит, на вокзал пойдут другие. Три группы: одна — официальная, через комендатуру и камеру хранения; вторая — наружное наблюдение; третья — прикрытие, которое будет смотреть не на ячейку, а на тех, кто смотрит на ячейку. Кравцов попросился в одну из групп. Ратников разрешил. Возможно, потому что Кравцов уже слишком глубоко вошёл в дело, чтобы оставлять его в стороне. Возможно, потому что ему доверял меньше, чем профессиональным московским людям, но больше, чем случайным. В любом случае Семён Ильич ушёл с лицом человека, который наконец получил не лист для чтения, а дверь, которую можно открыть.