— Он знает мою схему, — сказал Руднев.
— Или читает наши доклады, — сказал Гордеев.
— Это одно и то же сейчас. В докладах уже есть мой метод. «Повторяемость, выгода, готовый виновный, правка до подписи». Он дал нам почти все признаки, кроме настоящего удара. А по Каменному дал только правку до подписи и выгоду. Без громкого виновного. Я решил, что важнее там, где признаков больше.
Ратников кивнул.
— Значит, метод надо менять.
— Дополнить, — сказал Руднев. — Не менять полностью. Иначе он выиграет вторично.
— Как?
— Ввести проверку «слишком очевидной схемы». Если угроза слишком похожа на уже раскрытый образец, проверять не только её, но и соседние малые строки без обрамления. Там, где ущерб меньше, но реальнее. Счетовод может использовать крупную приманку, чтобы провести малый удар. Или наоборот.
Гордеев начал писать. Руднев почти возненавидел этот звук пера. Люди ещё горели или их только вытаскивали из дыма, а здесь уже писали поправку к методу. Но если не написать, погибнут следующие.
— Каменный был запасными частями, — сказал он. — Проверить, к какому оборудованию они относятся. Возможно, ущерб не в сегодняшнем пожаре, а в будущей остановке линии.
— Уже запросили, — ответил Ратников.
— И погибшие. Фамилии.
Ратников посмотрел на него.
— Зачем?
— Чтобы не осталось «четыре единицы потерь». Фамилии нужны. Мне.
— Для дела это не обязательно.
— Для дела, может быть, нет. Для меня обязательно. Иначе я начну думать схемами так же холодно, как он.
Кравцов поднял глаза. Гордеев замер с пером. Ратников долго молчал. Потом сказал:
— Фамилии дадут, когда подтвердят.
Это было почти милостью. В московском смысле.
Второй доклад отреагировал быстро. Разумеется, не сам доклад, а его линия. Уже через несколько часов в комнату Ратникова пришла служебная записка, где осторожно указывалось, что «аналитические построения источника Руднева П. А. при проверке эпизода по Пахомовской привели к отвлечению сил от иных объектов риска», что «подтверждает необходимость предельного ограничения влияния источника на оперативные решения», и что «версия о провокационном характере его активности требует дополнительного рассмотрения». Бумага была написана быстро, но не грубо. Опять правильный язык. Опять осторожность вместо обвинения. Опять не «Руднев виноват», а «его влияние опасно». Счетовод или его люди не упустили шанс превратить пожар в основание.
Ратников показал записку Рудневу ближе к ночи. Не сразу. Сначала его оставили в комнате без окон на несколько часов, и эти часы оказались тяжелее многих допросов. Он сидел, лежал, вставал, снова садился. В голове снова и снова проходила Пахомовская: канистра, исчезнувший рабочий, состав, который он велел убрать. Потом Каменный: тонкая строка, охрана «достаточна», хотя в первичном донесении «неполная». Трое работников. Один охранник. Он не знал их лиц, и от этого было хуже. Воображение подсовывало лица со станции, детей на чемоданах, раненого у стены вагона, Нину Орлову, Павла Руднева на фотографии. Четыре погибших становились всеми сразу и никем конкретно. Он хотел знать фамилии, чтобы боль стала человеческой, но боялся узнать, потому что тогда ошибка окончательно перестанет быть строкой.