— Хорошо, — сказал майор. — Формулируем операцию.
Сопротивление началось почти сразу. Транспортные начальники не любили, когда люди из внутренней проверки вмешивались в движение составов. И их можно было понять. На бумаге Ратников требовал изменить порядок прохождения трёх важных эшелонов на основании неполной оперативной информации, которую нельзя раскрыть полностью. Он не мог сказать: у нас карта из квартиры раненого Лапшина, за которой следил осведомитель, ожидавший человека с перевязанными руками; звонок ушёл в учрежденческую сеть сводного отдела; кто-то завысил риск соседней ветки, чтобы подтянуть военный груз в Дубровку; мы предполагаем, что Счетовод хочет создать затор и посмотреть, как честные диспетчеры сами остановят линию. Такой доклад вызвал бы либо смех, либо немедленный спор о полномочиях, либо утечку. Поэтому Ратников вынужден был говорить сухо: имеются сведения о возможной диверсионной угрозе на узле; требуется временная техническая корректировка графика; изменение носит ограниченный характер; движение не отменяется; ответственность по операции берёт центр.
Последнее звучало красиво только до тех пор, пока не выяснилось, кто именно будет отвечать перед фронтовыми и промышленными начальниками, если составы задержатся зря. Телефон на столе Ратникова звонил без остановки. Голоса в трубке были разные, но раздражение одинаковое. Один требовал письменное основание. Второй спрашивал, кто дал право переставлять приоритеты военного груза. Третий заявлял, что соседняя ветка действительно закрыта и попытка вернуть движение создаст угрозу аварии. Четвёртый напоминал: каждый час задержки оборудования — это сорванный запуск производства. Пятый почти кричал, что «аналитические игры» в Москве не должны ломать работу людей, которые отвечают за настоящие рельсы.
Руднев сидел у края стола и слушал. В прежней жизни Андрей Соколов мог бы легко возненавидеть этих голосов: начальники, цепляющиеся за полномочия, не желающие видеть угрозу, прикрывающие собственные решения. Но теперь он понимал сложнее. Они тоже имели основания. Движение действительно нельзя было менять по каждой тревоге. После Каменного нельзя было превращать раздел «Завтра» в новую форму произвола. Счетовод и рассчитывал на это противоречие: если Москва вмешается резко, линия начнёт сопротивляться; если не вмешается, затор созреет. Враг прятался внутри разумного недоверия не хуже, чем внутри спешки.
— Они правы в части, — сказал Руднев, когда Ратников положил трубку после очередного разговора.
— В какой?
— Мы вмешиваемся в движение по неполным данным. Для них это выглядит как самоуправство людей, которые не отвечают за последствия на месте.
— И что предлагаете? Отказаться?
— Нет. Дать им решение, которое можно объяснить без нашей версии. Не «изменить маршруты по требованию внутренней проверки», а провести техническую тренировку разведения потоков при возможном закрытии Дубровки. Узел перегружен объективно. Соседняя ветка требует повторного осмотра объективно. Скопление трёх составов рискованно даже без Счетовода. Можно оформить коррекцию как профилактику затора.