Перед уходом Руднев снова подошёл к комнате Лапшина. Врач не пустил внутрь, но дверь была приоткрыта. Михаил Григорьевич лежал неподвижно. Руднев смотрел на него и думал, что теперь они все находятся в положении Лапшина: живы, но официально уже почти подготовлены к смерти бумагой. Если чистый журнал не дойдёт, их голоса перепишут. Его — как провокатора. Нину — как связную. Серова — как слабое звено. Кравцова — как следователя, скрывающего свои ошибки. Ратникова — как куратора, вовремя не остановившего дезорганизацию. Лапшина — как бредящего источника фальшивки. Даже погибших на южной линии можно будет снова спрятать в формулу «частичная потеря вспомогательного оборудования».
— Пойдёмте, — сказала Нина за его спиной.
Он обернулся.
— Да.
— Запрос ушёл.
— Ответ?
— Нет пока.
— Значит, работаем без ответа.
— Как обычно.
Они вышли через чёрный ход, затем разделились. Астахов повёл Руднева к машине транспортной линии, Нина ушла другой лестницей вместе с сотрудником связи. Кравцов появился у ворот, словно всё это время просто курил в темноте, и сел рядом с водителем. В руках у него была папка, где лежали не копии чистого журнала — их не было в достаточном количестве, — а выписки по 11 июля, Бережной и московским цифрам. Если Ратникова всё-таки заставят сдать пакет, эти выписки станут последней ниткой. Слабой. Недостаточной. Но живой.
— Куда? — спросил водитель.
Астахов назвал адрес приёмной площадки, по которой шла техническая сверка. Потом, когда машина тронулась, добавил тихо:
— Сначала туда. Потом по второму маршруту к узлу связи. Если придёт ответ от Зорина, перехватим.
— Если не придёт? — спросил Кравцов.
Руднев посмотрел в затемнённое окно. Москва двигалась мимо тёмными стенами, редкими силуэтами, закрытыми окнами. Город ещё не знал, что маленькая группа внутри его аппарата только что стала почти нелегальной, чтобы спасти документ, который может доказать, кто пишет его будущий страх.
— Тогда найдём другой адресат, — сказал он.
— Вы звучите увереннее, чем должны.
— Я не уверен.
— Тогда зачем говорите?
Руднев почувствовал в кармане полоску письма. Не могу спасти всех. Не оправдание ничего не делать.
— Потому что сейчас это полезнее молчания.
Кравцов усмехнулся.
— Вот теперь узнаю Павла Андреевича. Не по прошлому. По дурной привычке идти туда, где бумага уже велела не ходить.
Машина свернула в боковую улицу.
В это же время, в другом здании, Ратников сидел напротив человека, который предлагал ему сохранить себя. Позже он не перескажет этот разговор полностью никому. Даже Рудневу. Но суть была проста. Ему говорили: группа стала слишком опасной. Источник ненадёжен. Южная линия дала тяжёлые потери. Чистый журнал сомнительного происхождения может быть немецкой провокацией. Передайте материалы для внутренней проверки, отстраните Руднева, Орлову, Серова, Кравцова, временно ограничьте Астахова, и ваша собственная работа будет оценена с учётом прежних заслуг. Ошибки бывают. Главное — вовремя остановить неправильный инструмент.
Ратников слушал без выражения. Потом задал один вопрос: