В комнате никто не двинулся.
— Должен был? — переспросил Ратников.
— Он вошёл на участок пять минут назад.
— Связь?
— Прервана после первого сообщения.
Кравцов резко подошёл к столу.
— Что ударило? Сколько самолётов?
— Пока неизвестно.
— Состав?
— Неизвестно.
Слово повисло тяжело. Неизвестно. Война снова превращала людей и металл в пространство между звонками. Руднев смотрел на линию резервного маршрута и чувствовал, как внутри поднимается знакомый холод, но теперь холод был почти ясностью. Они ударили не по очевидной приманке. Не только по ней. Дубровка получила малую диверсионную группу, достаточную, чтобы подтвердить ожидаемую версию. А настоящая авиация ушла к резервной ветке. Значит, кто-то видел корректировку. Не старую. Текущую. Кто-то знал, что военный груз вывели из Дубровки после независимой проверки ремонта. Кто-то передал немцам новый маршрут быстро enough, чтобы авиация успела изменить направление или заранее получила несколько вариантов цели.
— Утечка после корректировки, — сказал Руднев тихо.
Ратников не ответил. Он уже отдавал приказы: восстановить связь с Липовым, поднять соседние посты, проверить состояние пути, направить резервную группу, запросить данные противовоздушного наблюдения, перекрыть любые новые распоряжения без двойного подтверждения. Гордеев работал с двумя телефонами. Кравцов стоял рядом, будто физически готов был идти на разъезд пешком. В комнате возникло движение, но не хаотичное. Ратниковская проверка сделала своё: каждый теперь пытался не просто реагировать, а понимать цену реакции.
Связь восстановили через девять минут. Эти девять минут растянулись так, будто внутри них помещалась отдельная жизнь. Руднев смотрел на часы и думал о людях в военном эшелоне, содержание которого ему так и не раскрыли полностью. О солдатах сопровождения. О машинисте. О кочегаре. О тех, кто в момент налёта, возможно, прыгает с платформ, ищет канаву, стреляет в небо из того, что есть под рукой, тащит ящики, пытается отцепить горящий вагон. Девять минут — немного на бумаге. В огне это вечность.
Наконец аппарат зазвонил. Гордеев снял трубку.
— Да. Говорите. Медленнее. Повторите.
Все смотрели на него.
— Состав не уничтожен, — сказал он наконец. — Главный груз цел. Попадание рядом с путём. Повреждены два вспомогательных вагона в хвосте. Один загорелся, его отцепили. Есть раненые. Один погибший предварительно. Путь повреждён, но не полностью. Движение остановлено до осмотра. Самолёты ушли после второго захода. Одновременно на участке обнаружили диверсионную группу: пытались подорвать малый мостик после налёта. Завязалась перестрелка. Один взят, двое ушли в лесополосу.
Руднев закрыл глаза на секунду. Главный груз спасён. Один погибший. Несколько раненых. Два вагона. Путь повреждён. Потери не катастрофические. Опять эта формулировка. Не катастрофические. После Каменного он уже знал, насколько опасно облегчаться такими словами.
— Фамилия погибшего, когда установят, — сказал он.
Гордеев посмотрел на него, затем на Ратникова. Майор коротко кивнул.