Лосев медленно положил здоровую руку на стол.
— Я не следователь. Я не обязан пользоваться вашими формулировками.
— Это не мои формулировки. Это ваши спасительные. Если я немецкий агент, дело простое. Если я не немецкий агент, а удобный виновный, дело сложнее. Вы сейчас выбираете сложное.
В комнате стало очень тихо. Капитан не вмешивался. Лосев впервые потерял часть мягкости. Лицо его осталось чиновничьим, но в глазах мелькнуло раздражение не на подследственного, а на равного по опасности собеседника. Похоже, живой Руднев действительно был для него ошибкой. Не страшной силой, не чудом, а сбившимся элементом схемы. Так смотрят на цифру, которая не сошлась в балансе.
— Вы всегда были ошибкой, Павел Андреевич, — сказал Лосев. — Не немецким агентом, нет. До такого уровня вас, пожалуй, не подняли бы. Вы были ошибкой другого рода. Слишком любопытный младший лейтенант, которому не хватило ума понять, где заканчивается его должность. Вы увидели кусок ткани и решили, что держите всю шинель. Начали таскать бумаги Лапшину, спорить с Ждановым, лезть в сводки, которыми занимаются люди с опытом и ответственностью. А потом, когда вас закономерно прищемило, начали изображать единственного зрячего среди слепых.
— Лапшин жив? — спросил Руднев.
Лосев улыбнулся чуть шире.
— Вот видите. Вы снова задаёте не тот вопрос.
— А какой надо?
— Кто вас использовал.
— Вы знаете?
— Я знаю, что вы не понимаете даже своей роли.
Капитан наклонился вперёд.
— Объясните его роль.
— А зачем? — Лосев посмотрел на капитана. — Вы же уже решили, что поймали заговор. Радист на мельнице, пакгауз, Лосев с картой, подследственный Руднев, исчезнувший Лапшин. Очень удобно. Красиво. Можно писать наверх. Только наверху, возможно, зададут вопрос: почему всё это нашлось так вовремя? Почему человек, подписавший признание, вдруг стал провидцем? Почему один срыв в Берёзовской превратился в право подследственного указывать, кого брать следующим?
— Признание не подписано, — сказал Кравцов.
Лосев перевёл взгляд на него.
— Какая редкая щепетильность, Семён Ильич.
Кравцов побледнел от злости.
— Вы моё имя откуда знаете?
— Мы в одном городе работаем. И в одной войне. Не все знакомые фамилии являются преступлением.
— А Мещерякова тоже знаете?
Лосев впервые отвёл глаза. Очень быстро. Почти незаметно. Но в комнате уже научились смотреть на доли секунды.
— Виктора Савельевича знают многие.
— Он торопил протокол Руднева, — сказал Кравцов.
— Значит, считал дело ясным.
— А вы?
Лосев вздохнул.
— И я считал дело ясным. До тех пор, пока Павел Андреевич не начал оживать с удивительным удобством.
Руднев поймал слово.
— Оживать?
Лосев посмотрел на него. На секунду в его взгляде было что-то почти исследовательское.
— Вы изменились, Павел Андреевич. До ареста вы были упрямым, но прямым человеком. Неприятным, надоедливым, опасным для чужого времени, но прямым. Сейчас вы говорите иначе. Вы делаете выводы быстрее, чем должны. Вспоминаете то, что не понимали. Называете места, которых не могли знать. Очень интересно. Я бы даже сказал — неестественно.