Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? В комнате без окна время снова превращалось в служебную условность. Принесли еду — значит, один промежуток закончился. Пришёл врач — другой. Московский врач был моложе местного, внимательнее и неприятнее. Он осматривал Руднева не как избитого подследственного и не как нужный сломанный аппарат, а как объект проверки. Задавал вопросы о памяти, головокружении, боли, сне, слуховых и зрительных нарушениях. Проверял реакцию зрачков. Просил назвать дату, место службы, фамилии известных по делу лиц. На вопрос «какое сегодня число» Руднев ответил правильно только потому, что помнил сводку от одиннадцатого июля и отсчитывал дни по событиям. Врач записал что-то в карточку. На словах был вежлив, но за этой вежливостью чувствовалось: его интересует не столько здоровье, сколько пригодность.
— Рекомендуется наблюдение, — сказал он в конце. — Состояние после травмы головы может влиять на достоверность воспоминаний.
— Удобно, — ответил Руднев.
Врач поднял глаза.
— Что именно?
— Если вспомню не то, можно списать на травму. Если вспомню то, что подтвердится, можно использовать. Хорошая медицинская позиция.
Врач помолчал, потом закрыл папку.
— Я не занимаюсь следствием.
— Здесь все занимаются следствием. Просто разными средствами.
Врач не ответил. Ушёл. Через несколько минут вошёл Ратников.
Он выглядел так же, как на служебной платформе: собранный, сухой, почти неуставший. Но теперь Руднев уже научился читать мелкие признаки. У майора чуть сильнее обозначились складки у рта. Перчаток не было. В руке он держал тонкую папку, не ту, особую, не их пакет, а другую. Светло-серую, чистую, аккуратную. Ту самую? Руднев понял прежде, чем Ратников сел.
— Второй доклад, — сказал он.
Ратников положил папку на стол.
— Вы быстро даёте названия.
— После платформы трудно не дать.
— Верно. Доклад пришёл параллельно с нами. Часть сведений поступила раньше, часть — одновременно. Подписан не тем, кто пытался перехватить вас на станции, но связан с той же линией согласования. Написан грамотно. Слишком грамотно для случайной паники.
Руднев смотрел на папку. Она казалась тонкой, почти невинной. В ней не было обгоревших краёв, крови, фотографий с красными пометками, записки Лапшина. Она пришла чистой, правильной, московской или почти московской. И от этого была страшнее. Грязная бумага сразу просит проверить, кто её испачкал. Чистая требует поверить, что она такой и родилась.
— Можно? — спросил он.
— Читать будете при мне. Не трогая оригинал.
Ратников достал несколько листов, положил перед ним копию или выписку. Руднев наклонился. Строки прыгали перед глазами, но он заставил себя читать. Заголовок был осторожный: «О возможной провокационной комбинации с использованием подследственного Руднева П. А.» Ни слова «немецкий агент» в первом абзаце. Никаких грубых обвинений. Именно это делало текст сильным. Автор не кричал, а сомневался. Сомнение, написанное правильным языком, иногда опаснее прямой лжи.
Доклад утверждал, что Руднев, проходящий по делу о вредительстве и связях с немецкой разведкой, после интенсивного допроса внезапно начал давать сведения о диверсионных точках, часть которых действительно подтвердилась. Этот факт, говорилось дальше, может иметь не только объяснение «раскаяния» или «оперативной проницательности», но и признаки заранее подготовленной провокации: подследственный мог знать о готовящихся ударах как участник сети; раскрытие одной или нескольких второстепенных операций могло быть рассчитано на создание доверия к нему; последующее указание на работников эвакуационного аппарата — Лосева, Жданова, сотрудников связи — могло иметь целью дезорганизацию тыловой работы в условиях военного времени и дискредитацию честных советских работников. Тайник Лапшина, по версии доклада, мог быть подготовленным элементом той же комбинации, а формулировка «Счетовод в своих» — направленной попыткой посеять недоверие к аппарату управления.