— Сотрясение есть, — сказал он. — Рёбра, кажется, целы, но ушибы сильные. Пальцы не сломаны, насколько можно понять без снимка, но связки повреждены. Запястья обработать. Пить часто, понемногу. Есть мало, но регулярно. Спать.
— Передайте это Кравцову, — сказал Руднев.
— Передам. Он сделает вид, что услышал.
Врач достал бинт, мазь, начал обрабатывать запястья. Когда ткань коснулась содранной кожи, Руднев стиснул зубы. Врач заметил, но не стал комментировать. Потом вдруг спросил, не поднимая глаз:
— Провалы памяти есть?
Руднев внутренне замер.
— Есть.
— До допроса? После?
— И до, и после.
— Имя помните?
— Павел Андреевич Руднев.
— Год?
— Сорок первый.
— Месяц?
— Июль.
— Где служите?
Он мог ответить сразу: государственная безопасность. Но вопрос зацепил что-то глубже. Где служит Павел Руднев? В органах. В управлении. В бумагах. В чужой воле. В войне. Андрей вдруг почувствовал странную пустоту: он произносит факты Павла, но не знает их до конца. Как можно быть человеком, не зная, где он в детстве прятал хлеб, кого ненавидел в школе, почему пошёл в органы, чего боялся до войны? Но вслух он сказал то, что требовалось:
— В органах государственной безопасности. Младший лейтенант.
Врач кивнул. Конвоир у двери ничего не записывал, но, возможно, запоминал. Врач, закончив с бинтами, дал ему выпить горькой жидкости.
— Что это?
— Чтобы голова меньше трещала. Чудес не ждите.
— Здесь их и так слишком много.
Врач посмотрел на него впервые почти внимательно.
— Чудес, молодой человек, здесь не бывает. Бывает только то, что не успели оформить.
Сказав это, он собрал сумку. Руднев проводил его взглядом. Фраза была сказана, наверное, без особого смысла, как усталая профессиональная мудрость, но попала точно. Не успели оформить. Его смерть тоже не успели оформить окончательно. Протокол остался без подписи. Берёзовскую не успели превратить в катастрофу. Лосев не успел сжечь все бумаги. И сейчас где-то, возможно, Мещеряков не успел переписать версию. Весь его шанс состоял из неуспевания чужих людей.
После врача ему принесли таз с водой, кусок серого мыла и чистую гимнастёрку без знаков различия. Конвоир остался в комнате, отвернувшись лишь наполовину. Видимость приличия соблюдалась ровно настолько, насколько позволяла инструкция. Руднев снял грязную гимнастёрку с трудом, едва не вскрикнув, когда ткань задела плечо. Под ней тело было покрыто синяками. Большие тёмные пятна на боку, полосы на спине, кровоподтёки на груди, старые шрамы, не относящиеся к допросу. Один тонкий шрам шёл по предплечью; другой, неровный, скрывался под рёбрами. Андрей смотрел на них с чувством неловкости, почти стыда, как будто увидел чужое интимное письмо. Это тело прожило двадцать семь лет до него. Мёрзло, голодало, училось, терпело, служило, ошибалось, молчало, спорило. У него были привычки, страхи, профессиональные навыки, возможно, вина. А Андрей получил его в тот момент, когда оно уже было сломано и почти списано. Это казалось не даром, а долгом, который ему навязали без объяснения условий.
Он начал умываться. Вода быстро потемнела. Смывая засохшую кровь с шеи и подбородка, он вдруг провалился в первое настоящее воспоминание Павла, не обрывок служебной фразы, а целую сцену.