Руднев ждал в комнате без окон. Ожидание на этот раз было особенно мучительным, потому что оно не имело даже звукового сопровождения. В местном управлении за стеной звонили телефоны, бегали люди, доносились обрывки команд. Здесь Москва умела изолировать не только человека, но и само событие от человека. За дверью стоял конвой. На столе лежал список вопросов по сводке одиннадцатого июля, блокнот Нины Орловой в выписках, второй доклад с его осторожными обвинениями и медицинская справка, где отмечалось, что Руднев демонстрирует «неполную устойчивость воспоминаний». Всё это можно было читать, сверять, анализировать. Но настоящая нить сейчас находилась где-то на Казанском вокзале, среди людей, чемоданов, эвакуационных свёртков, запаха угля, вокзального пота, кипятка, железнодорожного дыма и чужих глаз, которые могли следить за ячейкой номер семнадцать.
Он пытался представить операцию и каждый раз ловил себя на том, что воображение Андрея подсовывает вокзал будущего, а память Павла — вокзал сорок первого. Андрей помнил Казанский как огромное московское место из другого века, с толпами, электронными табло, объявлениями, кафе, людьми с пластиковыми бутылками и телефонами. Павел помнил тёмные залы, очереди, военных, деревянные стойки, носильщиков, запах шинелей, газет, дыма, мокрых сапог, кипятка в гранёных стаканах. Теперь эти образы наслаивались, и внутри получался странный призрачный вокзал, где будущие табло мерцали поверх заклеенных окон, а люди сорок первого проходили сквозь тени людей двадцать шестого года. Руднев понял, что если так будет продолжаться, он однажды перестанет различать, какое место видел сам, какое помнил Павел, а какое знал Андрей из будущего. И это пугало не меньше Счетовода. Его собственная память становилась сводкой с несколькими источниками, и каждый источник требовал проверки.
Кравцов вернулся через несколько часов. Не один. С ним вошёл Ратников, а за ними — сотрудник с плоским коричневым пакетом, перевязанным бечёвкой и опечатанным уже московским сургучом. По лицу Кравцова Руднев понял: нашли. Семён Ильич был уставшим, злым, с тёмным пятном на рукаве и с таким выражением, будто ему наконец дали кого-то догнать, но тот всё равно ушёл через соседний двор.
— Семнадцатая ячейка, — сказал Ратников, не тратя времени. — Казанский вокзал. Ключа не было. Замок вскрыли под контролем. Внутри — не полный архив. Часть явно изъята раньше или Лапшин изначально положил туда только следующий слой. Но содержимое достаточное.
— Наблюдение? — спросил Руднев.
Кравцов ответил:
— Было. Двое. Один ушёл, когда поняли, что ячейку берут официально. Второго взяли на выходе из зала. При нём ничего, кроме билета до Рязани и записки с номером телефона. Молчит. Говорит, ждал родственника.
— Родственник, конечно, не пришёл.
— У него все родственники сегодня молчаливые.
Ратников положил пакет на стол, но не раскрыл сразу. Это тоже было частью процедуры: сначала краткий доклад, потом опись, потом допуск к содержимому. Даже когда все понимали, что внутри может находиться ключ к делу, бумага должна была войти в комнату по правилам, иначе потом сама станет сомнительной.