В коридоре раздались шаги. Дверь купе открылась, и на пороге появился один из железнодорожных сопровождающих — пожилой, широкоплечий мужчина в форменной тужурке, с лицом, почерневшим от угольной пыли и недосыпа. Руднев видел его при посадке: он отвечал за служебный вагон, связь с бригадой и проход по закрытым станциям. Фамилия его, кажется, была Белов или Беляев; в дороге фамилии мелькали слишком быстро, а сил удерживать каждую не хватало. Мужчина заглянул внутрь, кивнул Кравцову.
— Через двенадцать минут техническая остановка. Вода, проверка букс. Стоять будем недолго. Распоряжение от старшего по составу: из вагона не выходить, окна не открывать.
— Мы без вас догадались, — сказал Кравцов.
Железнодорожник не обиделся. Или сделал вид.
— Передать надо было.
— Передали. Свободны.
Тот ушёл. Дверь закрылась. Кравцов некоторое время смотрел на неё.
— Не нравится? — спросил Руднев.
— Мне много кто не нравится.
— Это не ответ.
— Это жизненный принцип.
Но папиросу он снова достал, покрутил в пальцах и убрал. Руднев заметил.
— Что не так?
Кравцов не сразу ответил. Потом поднялся, открыл дверь и выглянул в коридор. Поговорил тихо с конвоиром, вернулся, сел.
— Он сказал: распоряжение от старшего по составу. Старший по составу у нас Ратников. Железнодорожный старший не должен давать распоряжений нашему вагону.
— Может, привычка.
— Может.
— Проверите?
— Уже.
Он сказал это спокойно, но рука его легла ближе к кобуре. Руднев почувствовал, как усталость мгновенно отступает. Вот оно. Не обязательно нападение. Не обязательно сигнал. Возможно, просто человек перепутал формулировку. Но после последних дней любая неверная формулировка могла быть дверью.
Поезд начал замедляться. Колёса стучали реже, вагон пошёл рывками. За занавешенным окном появились редкие огни. Станция или разъезд. Руднев не знал названия. Ратников заранее запретил называть остановки вслух, и теперь эта мера перестала казаться излишней. В коридоре зашевелились люди. Кто-то прошёл к тамбуру, послышался металлический лязг двери, приглушённые голоса. В купе стало теснее от ожидания. Конвоир у двери снял винтовку с плеча и поставил её так, чтобы можно было поднять одним движением.
Кравцов вдруг встал.
— Сидите.
— Куда вы?
— Курить, — сказал он.
— Врёте плохо.
— Учусь у вас.
Он вышел в коридор. Дверь оставил приоткрытой. Руднев видел только часть его спины и плечо конвоира. Голоса снаружи стали слышнее. Железнодорожник, тот самый, говорил кому-то вполголоса: «Третий путь свободен… вода… по распоряжению…» Дальше фразы терялись. Потом Руднев уловил другое: короткий свист. Не паровозный, не служебный. Человеческий. Две ноты. Пауза. Одна нота. Совсем тихо, почти случайно, как будто кто-то в темноте подал знак не голосом, а дыханием.
Кравцов тоже услышал. Руднев понял это по тому, как изменилось его плечо: оно стало неподвижным. Следующей секунды хватило бы, чтобы всё пошло иначе. Железнодорожник сделал шаг к тамбуру. Конвоир в коридоре повернул голову в сторону платформы. Снаружи кто-то ответил — не свистом, а металлическим стуком, будто ключом по поручню: два коротких, один длинный. Кравцов резко схватил железнодорожника за воротник и ударил его лицом в стену коридора. Не смертельно, но так, что тот захрипел и сполз на колено.