Нина читала долго. По мере чтения лицо её становилось всё напряжённее. Она перечитала первый абзац, затем второй, провела пальцем по строке и подняла глаза.
— Нет.
— Основание?
— Он не говорил «связное лицо» про меня.
Гордеев спросил:
— Почему?
Нина помолчала.
— Потому что злился, когда я сама так сказала. Однажды. До ареста Павла Андреевича. Я спросила, не делают ли из меня связную. Михаил Григорьевич ответил: «Связной знает, что несёт. Вы пока только дверь, которую научились открывать чужим ключом». Потом сказал, что это не моя вина, но станет моей, если я перестану задавать вопросы. Он бы не написал «использовал как связное лицо». Если только не хотел солгать намеренно или его не заставили.
Руднев почувствовал, как память Павла шевельнулась. Коридор отдела связи. Нина бледная, сердитая. Лапшин снимает очки, протирает линзы платком и говорит тихо: «Не льстите себе ролью заговорщицы, Нина Сергеевна. Заговорщики хотя бы знают, что делают». Тогда фраза звучала почти жестоко. Теперь стала доказательством.
— Ещё? — спросил Ратников.
— «Формирование доверия», — сказала Нина. — Он не говорил так. Он сказал бы: «Сделать человека удобным». Или: «Поставить бумагу впереди человека». Михаил Григорьевич не любил длинных слов, если видел точный механизм.
— Вы уверены?
— Настолько, насколько можно быть уверенной в чужом языке.
Ратников забрал лист.
— Достаточно для проверки. Не достаточно для вывода.
— Я понимаю, — сказала Нина.
Она посмотрела на Руднева. В её взгляде было то же, что и в нём: надежда, которую нельзя позволять себе полностью. Лапшин мог быть жив. Лапшин мог быть уже сломан. Лапшин мог оставить признание под пыткой. Лапшин мог всё-таки предать. Но бумага звучала не его голосом. Значит, у них оставался повод искать человека раньше, чем версия окончательно заменит его.
Только после сверки Ратников сообщил о справке с окраины Москвы.
Он сделал это без драматической паузы, почти буднично, как будто речь шла о новом входящем номере. Доложил описание: мужчина примерно сорока лет, худой, раненый в бок, в очках с повреждённой дужкой, документы на чужую фамилию, попытка уйти через задний двор, вопрос о Казанском вокзале. Исчез. Оставил кровь. Один свидетель видел, как он сел в грузовик или спрятался за ним. Другой утверждал, что неизвестный прихрамывал и держался за левую сторону. Третий запомнил голос: тихий, вежливый, но резкий, когда его попытались остановить.
— Похож, — сказала Нина.
Руднев не мог сразу говорить. Перед ним возник Лапшин не из памяти и не из записки, а живой: раненый, с разбитыми очками, на московской окраине, под чужими документами, пытающийся добраться до вокзала или уйти от людей, которые уже зачистили мастерскую Лешина. Если это он, значит, всё время после исчезновения Лапшин не был мёртвым приложением к делу. Он двигался. Прятался. Терял кровь. Возможно, пытался проверить, дошли ли материалы до Москвы. Возможно, хотел выйти на Руднева, не зная, что тот уже здесь под охраной. Возможно, бежал не к ним, а от них, потому что не знал, где именно внутри «своих» сидит Счетовод.