Серов поднял голову от часов.
— Есть ещё отметка.
Гордеев подошёл.
— Где?
— На ободке, возле цифры три. Тонкая царапина. Не случайная: металл прорезан недавно. И ещё возле восьми. Если считать циферблат как схему, три и восемь могут быть направлениями или номерами. Но, возможно, это просто повреждения.
Астахов посмотрел.
— ВК-3, без двадцати двенадцать, две отметки. Если место связано с железной дорогой, это может быть вход и выход. Или путь подхода. На водокачках часто несколько дверей: со стороны путей и со стороны хозяйственного двора.
— Или предложение войти через третью дверь и выйти через восьмой километр, — сказал Кравцов. — При достаточном желании из часов можно получить всю Москву.
— Поэтому проверяем местность, — ответил Ратников. — Не фантазируем.
Гордеев вышел с распоряжениями. Астахов получил схемы и устроился у карты, быстро перебирая листы. Нина открыла одну из старых выписок из мастерской. Серов продолжил осмотр механизма. Комната снова наполнилась работой, но теперь вся работа вращалась вокруг нескольких коротких строк. Руднев сидел перед запиской и чувствовал, как его внутреннее внимание раздваивается. Одна часть анализировала. Почему старый канал? Почему часы? Почему именно сейчас, после создания группы и подъёма папки наверх? Лапшин мог узнать о новом контуре через собственные наблюдения. Мог специально дождаться, пока метод получит официальный вес. Мог проверять, способен ли Руднев понять смысл фразы. Мог вести их к следующему тайнику. Мог пытаться вывести Павла из защищённого здания и передать сведения лично, потому что не доверяет ни Ратникову, ни особой группе, ни аппарату. Другая часть мыслила хуже. Она просто повторяла: Лапшин жив. Возможно, жив. Увидишь его. Сможешь спросить.
Не о Счетоводе только.
О Павле.
Обрывки чужой памяти за последние недели стали почти привычными, но от этого не менее тревожными. Иногда Андрей ощущал сиротское детство Павла как собственное: холодный коридор, запах варёной крупы, слишком большое пальто, раннее понимание, что жалость взрослых не является защитой. Иногда вспоминал службу: бумаги, лица, усталость, недоверие к начальству, редкие вспышки сухого раздражения. Иногда приходила Нина — не как цельная любовь, а как отдельные движения: её рука над журналом, выбившаяся прядь, привычка кусать губу, если злится, выражение глаз, когда Павел говорил грубее, чем хотел. Иногда возникал Лапшин: очки, тонкие пальцы, стакан чая, часы, вопросы вместо ответов, раздражающая способность видеть опасность раньше остальных и всё равно не объяснять полностью. Эти воспоминания принадлежали телу, мозгу, чему-то глубже? Андрей не знал. Они не делали его Павлом, но постепенно размывали границу.
Михаил Лапшин мог знать Павла живым и целым.
До подвала.
До аварии 2026 года.
До того мгновения, когда Андрей открыл чужие глаза.
Руднев сжал перебинтованные пальцы и тут же почувствовал боль. Нина заметила движение.
— Не надо, — сказала она тихо.
Он посмотрел на руки.
— Привычка.
— Плохая.
— Сейчас много плохих привычек.
Ратников отложил записку и обратился к группе: