— Лапшин был близко, — сказал Руднев.
— Или хотел, чтобы мы так думали, — ответил Ратников.
— Да. Но фраза верная независимо от его мотивов.
— Согласен.
Блокнот Лапшина был маленьким, в тёмной обложке, со страницами, исписанными мелким сжатым почерком. Прямых фамилий там было мало. Лапшин, похоже, понимал, что блокнот может попасть не в те руки. Вместо фамилий — условные обозначения: «Путь», «Связь», «Сводка», «Следствие», «Рапорт», «Окно», «Покойник», «Мост». Рядом — даты, номера, иногда инициалы, иногда странные значки: черта, точка, двойной угол, круг в квадрате. На нескольких страницах фигурировали отделы, связанные со сводками Наркомата путей сообщения, военными перевозками, эвакуацией промышленности, внутренней регистрацией срочных пакетов и следственными материалами по «вредительским» версиям. Всё было не доказательством в судебном смысле, а картой подозрений, составленной человеком, который боялся умереть раньше, чем успеет объяснить карту.
Руднев смотрел на эти условные обозначения и узнавал некоторые почти физически. «Мост» — Орлова. Лапшин так и называл её в разговоре. «Покойник» — возможно, сам Руднев как будущий мёртвый виновный. Или любой удобный виновный, которого готовят заранее. «Окно» — Дубровка, ложный пропуск. «Рапорт» — Жданов. «Следствие» — Мещеряков. «Путь» — Лосев или его линия. «Сводка» — НКПС, одиннадцатое июля. А кто тогда «Исправитель»? На одной из страниц, рядом с датой одиннадцатого июля, стояли две буквы: «И. д/п.» Руднев не знал, что это значит. Исправляет до подписи? Исправитель до подписи? Или инициалы? Ратников сразу закрыл страницу листком.
— Это отдельно, — сказал он. — Не спешите присваивать смысл.
— Лапшин сам написал: кто исправляет до подписи.
— Да. Но если вы сейчас решите, что «И» — Исправитель, через час будете видеть его в каждой строке. Вы уже ошибались на тестовой сводке.
Руднев сжал зубы. Удар был точный, но нужный. Он кивнул.
— Верно. Проверять.
— Именно.
Микроплёнки пока не могли просмотреть прямо в комнате. Их унесли в специальное отделение, под расписку и охрану. Ратников сообщил только, что футляр был спрятан в двойном дне ячейки, а сверху лежал блокнот и записка, то есть Лапшин явно хотел, чтобы даже при поверхностной зачистке часть материалов могла остаться незамеченной. Или наоборот — чтобы нашли блокнот и не стали искать дальше. С Лапшиным теперь уже ничего нельзя было принимать как простое действие. Он оставлял слои. И каждый слой мог быть и правдой, и ловушкой, и страховкой, и способом заставить охотников за ним проявиться.
— Почему он не передал это прямо наверх? — спросил Кравцов.
Ратников посмотрел на него.
— Потому что не знал, где именно наверх становится безопасным.
— Или знал, что нигде, — сказал Руднев.
Майор не возразил. Это молчание было выразительнее согласия.
Одна из фотографий оказалась снимком группового совещания по эвакуационным вопросам. Несколько человек за столом, карты, телефоны, листы. Лосев был там — чуть сбоку, в профиль. Жданов тоже, краснолицый, уверенный. Ещё два лица Руднев не знал. На обороте фотографии Лапшин поставил пометки: «Путь», «Рапорт», «Сводка?», «И. д/п.?» Вопросительные знаки показывали, что он не был уверен. Вторая фотография — коридор или зал ожидания, возможно, вокзал. На переднем плане человек с портфелем, снятый издалека. Лицо размыто. На обороте: «17 видел дважды. Не свой курьер». Ратников тут же распорядился отдать снимки на увеличение, насколько возможно.