— Сколько? — спросил Руднев.
— Минут десять. Для карты это много, если вы не ищете место, где закопали клад. Что видите?
Руднев посмотрел на западные направления. На узлы, которые ещё числились действующими. На маршруты, которые в бумагах сохраняли актуальность, но фактически зависели от темпов фронта. На красные отметки перегруза, синие линии запасных направлений, карандашные пометки Астахова о водоснабжении, мостах, тяге, ремонтных бригадах.
— Запаздывающую реальность, — сказал он.
— По-русски?
— Маршруты живут дольше, чем обстановка, для которой они составлены. Сводка приходит поздно, потом её ещё сглаживают, потом решение принимают по карте, где узел формально доступен, но фактически уже перегружен или скоро станет недоступен. Если фронт изменится быстрее, чем цикл обновления оснований, мы будем отправлять людей и грузы не в реальное место, а во вчерашнюю бумагу.
Астахов мрачно кивнул.
— Вот это уже по-русски. На дороге так и бывает: путь ещё на схеме, а на месте уже мост чинят, водокачка пустая и начальник станции орёт, что ему прислали невозможное.
— Только теперь масштаб больше.
— Москва?
Руднев посмотрел на него.
— Москва.
Астахов не стал спрашивать, откуда у младшего лейтенанта такой взгляд на ближайшие месяцы. В группе давно научились задавать не все вопросы сразу. Иногда это было трусостью. Чаще — рабочей необходимостью.
— Тогда доклад надо писать не про страх, — сказал он. — Про цикл. Сколько времени проходит от первичного сообщения до решения. Где за это время успевают умереть данные. Рельсы не любят философию, но время понимают.
Руднев почти улыбнулся.
— Вы становитесь соавтором метода.
— Не обзывайтесь.
Доклад готовили весь день и часть ночи. Ратников сначала пытался удержать его в рамках обычного раздела «Завтра»: три точки, три угрозы, три проверочных действия. Но к вечеру стало ясно: речь идёт не о трёх точках. Речь идёт об основании для Москвы — о том, как доказать наверху, что будущая опасность столицы начинается не тогда, когда немецкие танки окажутся слишком близко, а тогда, когда аппарат продолжит работать так, будто вчерашняя карта ещё равна сегодняшней местности.
— Никаких слов «катастрофа», «паника», «окружение», — сказал Ратников, просматривая первый черновик. — Вы не можете доказать их документально.
— Могу доказать признаки, — ответил Руднев.
— Тогда признаки. Не пророчество.
— Я и не пишу пророчество.
— Пишете рядом с ним. Это тоже опасно.
Кравцов, сидевший у стены, буркнул:
— Виктор Сергеевич, если вы ещё немного его высушите, доклад начнёт предупреждать так осторожно, что его можно будет сразу подшить к антидокладу Крамаренко.
— А если он напишет слишком прямо, доклад используют как доказательство паникёрства источника.
— Значит, опять надо сказать правду так, чтобы она выжила без веры.
Нина подняла глаза от журнала.
— Это уже формулировка.
Гордеев, стоявший у доски, записал её на полях. Кравцов посмотрел на него с подозрением.
— Я не для вас сказал.
— Хорошие фразы не принадлежат произнёсшему, — сухо ответил Гордеев.