— Руки! — рявкнул Кравцов. — Руки вижу!
Почти одновременно снаружи раздался хлопок. Не громкий винтовочный выстрел, а короткий сухой звук, за которым в коридоре разлетелось стекло из маленького окна тамбура. Конвоир выругался, дёрнул дверь купе, захлопывая её, и навалился плечом. Второй выстрел ударил где-то по металлической обшивке вагона. Поезд ещё не остановился окончательно, но уже шёл медленно, и в щель под шторой Руднев увидел тёмную фигуру у платформенного столба. Потом ещё одну. Люди двигались не как случайные пассажиры, а как те, кто знает, где будет нужный вагон.
Кравцов в коридоре крикнул:
— Ратников! Сигнал! Платформа!
Из соседнего купе сразу ответили не словами, а движением. Двери открывались, кто-то бежал по коридору, зазвучали команды. Руднев остался в купе с конвоиром, который стоял у двери, повернувшись боком, закрывая его собой и одновременно держа винтовку готовой к выстрелу. Это было почти абсурдно: человек, которого ещё недавно могли расстрелять как предателя, теперь оказался объектом, который прикрывают телом. Но абсурд длился недолго. Следующий выстрел выбил щепку из дверной рамы. Конвоир даже не вздрогнул.
— На пол, — сказал он.
Руднев опустился с полки неуклюже, ударился коленом, едва не застонал. Пол был холодный, пах пылью и машинным маслом. В голове стучало: не дать взять живым. Если нападение станет успешным, этот молчаливый человек у двери, возможно, повернёт винтовку не наружу, а внутрь. Инструкция. Ратников сказал ясно. Руднев вдруг понял, что боится не только нападавших. Он боится всех, кто сейчас защищает его правильно.
В коридоре боролись. Железнодорожник что-то хрипел, Кравцов ругался, кто-то требовал «живым брать», Ратников отдавал команды спокойно и жёстко, словно сцена была заранее разобрана на части. За окном снова мелькнул огонь. Поезд дёрнулся и начал набирать ход раньше, чем, вероятно, должен был. Видимо, машинист получил команду не стоять. Выстрелы от платформы стали редкими, потом отстали. Один из нападавших, возможно, пытался вскочить на подножку: раздался глухой удар о борт, крик, затем всё исчезло в нарастающем стуке колёс. Состав уходил со станции, не завершив техническую остановку.
Дверь купе распахнулась. На пороге стоял Кравцов. На скуле у него была кровь — не своя или своя, трудно понять. В руке наган. Дышал он тяжело, но глаза были ясные.
— Жив?
— Да.
— Цел?
— Пока.
— Хорошее слово. Вставайте.
Конвоир помог Рудневу подняться. Ноги дрожали, но держали. В коридоре железнодорожный сопровождающий лежал лицом вниз, руки скручены ремнём. У виска у него расплывалась кровь от удара о стену, но он был жив и тихо стонал. Второй сопровождающий, молодой, стоял у тамбура под прицелом сотрудника Ратникова, бледный и ничего не понимающий или слишком хорошо понимающий. Стекло в двери тамбура было разбито, холодный ночной воздух бил в коридор. Ратников вышел из соседнего купе с папкой в руке — вернее, папка была уже в сумке, пристёгнутой к запястью сопровождающего, но майор сам держал ремень сумки. Лицо его было абсолютно спокойным. Только в этом спокойствии теперь читалось напряжение, как в натянутой проволоке.