— Значит, в Москве вас встретят уже не пустым столом.
— Да. Там уже будет бумага, в которой я объяснён.
Кравцов тихо выругался. Затем поднялся и вышел к Ратникову. Вернулся вместе с ним через несколько минут. Майор слушал Руднева стоя, не перебивая. Когда Руднев повторил про второй доклад, Ратников сказал:
— Разумеется.
— Вы знали?
— Предполагал. Теперь считаю почти неизбежным.
— И не сказали?
— Хотел понять, когда вы сами придёте к этому.
Кравцов раздражённо бросил:
— У вас в Москве все проверяют людей через ожидание, пока их убьют?
— Не всех. Только интересных.
Руднев не стал спорить. Ратников подошёл к окну и чуть отодвинул штору. За ней была темнота, которую прорезали редкие искры из-под колёс и далёкие огни. Он отпустил край ткани.
— Встречная версия опаснее платформы, — сказал майор. — Платформу можно заметить. Бумагу заметить труднее, если она написана правильным языком. В Москве не начинайте с оправданий. Оправдывающийся источник быстро становится обвиняемым заново. Говорите только проверяемое. Не «я не агент», а «проверьте источник сводки». Не «Орлова невиновна», а «сверьте время регистрации». Не «Лосев лжёт», а «поднимите первичные основания его правок». Каждая ваша фраза должна вести к действию, а не к вере в вас. Вера — роскошь. Проверка — инструмент.
— Если встречная версия уже там, мне могут не дать говорить.
— Могут.
— Тогда зачем везти меня?
— Потому что у нас есть Берёзовская, Дубровка, тайник Лапшина, Орлова, Мещеряков и теперь попытка отметки маршрута. Вы уже не одинокий голос. Вы неприятное приложение к подтверждённым фактам.
— Утешает.
— Не должно. Просто повышает шансы.
Поезд шёл дальше. После сорванной остановки движение стало ровнее и тревожнее. Больше никто не приносил сообщений о технических задержках. В коридоре стояла охрана, каждые несколько минут кто-то проходил от купе Ратникова к тамбуру и обратно. Задержанный железнодорожник молчал; из его купе больше не доносилось ничего, кроме редких коротких вопросов. Второго сопровождающего сняли с обязанностей и посадили под наблюдение, хотя прямых доказательств против него не было. Машинист получил новый порядок движения. Где-то по линии, возможно, уже передавали распоряжения, и каждое распоряжение само могло стать следом для Счетовода.
Ближе к рассвету поезд прошёл крупную станцию, не останавливаясь. Шторы на несколько минут разрешили чуть приоткрыть, чтобы проверить внешнюю обстановку, и Руднев увидел то, что запомнил потом сильнее, чем выстрелы на промежуточной платформе. На соседних путях стояли эшелоны. Длинные, тёмные, тяжёлые. На платформах под брезентом угадывались станки, ящики, станочные рамы, какие-то металлические конструкции. В крытых вагонах были люди: лица в щелях, руки на дверных проёмах, дети, спящие прямо на узлах, женщина, кормящая младенца под тёмным платком, старик с деревянным ящиком, прижатым к груди так, будто в нём было не имущество, а сердце. Раненых переносили на носилках; один сидел у стены вагона, держа перевязанную культю и глядя пусто перед собой. Железнодорожники бегали с фонарями. Военные курили, прикрывая огонь ладонями. Кто-то ругался из-за воды. Кто-то плакал совсем тихо, без истерики, как плачут те, у кого уже нет сил на громкое горе.