Пока сверяли каналы, Руднев стоял между Кравцовым и одним из людей Ратникова, чувствуя себя не человеком, а спорным грузом на сортировочной станции. Его не спрашивали. О нём говорили в третьем лице: «объект», «источник», «подследственный», «сопровождаемый», «материал по особой папке». Кравцов стоял рядом молча, но так, что Руднев понимал: если штатский всё-таки попытается взять его, первым будет двигаться именно Кравцов. Не потому, что доверяет. Не потому, что простил. Потому что после Берёзовской, Лосева, Лапшина, Орловой и сорванного сигнала на промежуточной станции их связала неприятная, но прочная необходимость. Кравцов теперь охранял не Руднева даже, а собственное понимание того, что произошло. Если Руднева сейчас выдернут в сторону и растворят в московском коридоре, всё пережитое за последние дни можно будет снова закрыть удобной формулировкой: провокатор, агент, перегиб на местах, ошибка следствия, техническое недоразумение, военное время. А Кравцов уже слишком хорошо увидел, как рождаются такие формулировки.
Спор закончился не победой, а отсрочкой, что в их положении считалось почти успехом. Штатскому велели следовать отдельно. Его папку изъяли для сверки, но не раскрыли на платформе. Ратников держал лицо так, будто именно этого и ожидал. Но когда они сели в закрытую машину и тронулись от служебного пути, Руднев заметил, как майор впервые за всё время поездки позволил себе устало прикрыть глаза на несколько секунд. Не расслабиться. Нет. Просто на мгновение выключить лицо, пока машина шла по затемнённым улицам военной Москвы.
Город за окнами был ещё не тем городом, который Андрей Соколов знал из двадцать шестого года. Он узнавал и не узнавал его одновременно. Невозможное чувство: ехать по Москве, которая ещё не видела Победы, не пережила парадов памяти, не обросла стеклом, рекламой, шумом, асфальтовыми потоками машин, цифровыми картами и светящимися вывесками, но уже была Москвой — тяжёлой, настороженной, центральной. Улицы казались шире и темнее. Окна многих домов были заклеены крестами или затемнены. Люди шли быстро, прижимая к себе сумки, папки, свёртки, словно каждый нёс не вещи, а маленькое доказательство собственного существования. У подъездов стояли грузовики. На стенах мелькали плакаты, яркие до жестокости среди серого утра. Вдали, за домами, поднимался дым — фабричный или железнодорожный, Руднев не знал. Москва ещё не была фронтом, но фронт уже присутствовал в её дыхании. Он был в грузовиках, в лицах патрулей, в очередях у учреждений, в закрытых окнах, в слишком быстрых шагах.
Машина свернула к большому зданию, которое Руднев не успел рассмотреть полностью. Его вывели во внутренний двор, провели через боковой вход, потом по коридору, где пахло воском, пылью, табаком и тем особым холодом камня, который бывает в учреждениях, построенных не для человеческого облегчения. В коридорах было чище, чем в местном управлении, но от этого не спокойнее. Здесь меньше бегали и больше двигались точно. Меньше кричали и больше говорили так, чтобы каждое слово могло быть услышано тем, кто должен услышать. Люди смотрели на Руднева коротко, почти без любопытства. В Москве, видимо, привыкли к тому, что по коридорам ведут людей, о которых нельзя спрашивать.