— Вы на чьей стороне? — спросил он вдруг.
Ратников не обиделся.
— На стороне результата.
— Чьего?
— Того, при котором Берёзовская не горит, Дубровка не становится окном, а второй доклад не закрывает первый без проверки.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который вам сейчас полезен.
— Вы мне не верите.
— Нет.
— Но используете.
— Да.
— Проверяете.
— Да.
— И не разглашаете.
— Пока получается.
Руднев почти усмехнулся. Формула сверху стала их разговором. Использовать. Проверять. Не разглашать. В этих словах не было ни доверия, ни жалости, но они пока держали его над пропастью. Возможно, большего просить было нельзя.
Ратников забрал листы второго доклада, но одну страницу оставил перед Рудневым. Не оригинал — копию. На ней был раздел, где под сомнение ставились сведения о сводке одиннадцатого июля. Автор второго доклада утверждал, что «искажения в сводке НКПС могли являться следствием объективной дезорганизации первых недель войны, а попытка объявить их системной подменой создаёт угрозу паралича эвакуационных решений». Руднев перечитал эту фразу несколько раз. Она была сильной. Очень сильной. Потому что в ней была часть правды. Действительно, если каждую ошибку считать заговором, аппарат встанет. Люди начнут бояться подписывать. Эвакуация захлебнётся в перепроверках. Счетовод не просто подменял основания — он прятался в реальной необходимости действовать быстро, даже с неполными данными. Разоблачая его, можно было самому стать причиной паралича.
— Вот здесь, — сказал Руднев. — Его главная защита.
— Чья? Автора доклада?
— Счетовода. Он прячется не в чистой лжи, а в настоящем хаосе. Если мы начнём всё останавливать ради проверки, он выиграет. Если не будем проверять, тоже выиграет. Значит, надо искать признаки не ошибки вообще, а полезной повторяемости. Ошибка, которая всегда наклоняет решение в одну сторону. Ошибка, после которой уже готов виновный. Ошибка, рядом с которой появляется заранее подготовленное объяснение.
Ратников внимательно смотрел на него.
— Это надо записать.
— Записывайте.
— Вы сами.
Руднев посмотрел на свои перебинтованные пальцы.
— Плохо выйдет.
— Тем лучше. Почерк важен.
— Чтобы проверить, я ли пишу?
— Разумеется.
Он подвинул лист и карандаш. Руднев взял карандаш медленно, с трудом. Пальцы сразу отозвались болью, но он заставил их держать. Начал писать. Буквы получались неровными, местами слишком крупными, рука дрожала, но почерк Павла всё равно проступал через травму, как прежняя жизнь через новую. Он написал:
«Нельзя считать всякую ошибку вредительством. Это остановит работу и поможет противнику. Искать следует не ошибку саму по себе, а повторяемое направление ошибки, её выгоду для врага и наличие заранее подготовленного виновного или объяснения. Счетовод действует там, где ошибка выглядит естественной, но её последствия слишком удобны».
Он отложил карандаш. Ратников взял лист, прочитал.
— Лучше, — сказал он. — Это можно использовать.
— Опять использовать.
— У вас обида на это слово?
— У меня есть личный опыт превращения в основание.