Я знала, что внутри.
Приглашение на прослушивание в областной музыкальный театр. Три года назад. Тогда меня рекомендовал один преподаватель из Ростова, услышал на конкурсе детей, спросил, почему я сама не пою, а потом прислал приглашение. Обычное письмо. Ничего великого. Но я помню, как держала его в руках и как сердце колотилось в ребра, как птица.
И как Илья сказал:
— Ну какое прослушивание, Марта? Ты серьезно? Лёва маленький. У меня премьера. Денег на поездки нет. Да и куда тебе уже? В двадцать три надо было карьеру делать, не в тридцать три.
Он сказал это не зло. Почти нежно. Усталый мужской реализм, мать его.
И я не поехала.
Потому что он устал. Потому что сын маленький. Потому что денег нет. Потому что в тридцать три уже поздно. Потому что я разумная женщина, а не идиотка с амбициями.
Я открыла конверт и достала письмо. Бумага пахла временем. И немного — обидой, если у обиды есть запах.
Села на пол и прочитала его снова. Потом еще раз.
Впервые за долгое время во мне шевельнулось не горе. Не страх.
Злость.
Правильная, холодная, очень ясная.
Не та злость, от которой бьешь посуду. А та, от которой однажды меняешь жизнь и потом уже не сворачиваешь.
Я встала, подошла к зеркалу в прихожей и долго смотрела на себя.
На меня смотрела женщина тридцати шести лет с серой кожей от недосыпа, с тонкими морщинами у рта, с волосами, собранными абы как, в растянутой футболке. Обычная женщина. Уставшая. Не героиня. Не красавица. Не жертва с картинки.
Но в глазах у нее было что-то новое.
Как будто за ночь в доме выбило все окна, и внутрь наконец пошел воздух.
— Ну здравствуй, — сказала я отражению.
Голос прозвучал хрипло. Я давно не пела для себя. Почти не говорила с собой. Всё кому-то, всё для кого-то, всё мимо себя.
Телефон снова завибрировал.
На этот раз Зоя.
— Да? — сказала я.
— Я уже знаю, — без предисловий выпалила она. — Только не спрашивай откуда, у нас город — помойное ведро с эхом. Ты живая?
Я закрыла глаза и вдруг впервые с ночи улыбнулась.
— Пока да.
— Отлично. Тогда слушай меня внимательно. Во-первых, не пускай его. Во-вторых, сегодня в двенадцать ты идешь ко мне в кафе, и я налью тебе кофе такой крепости, что ты вспомнишь все фамилии тех, кто должен тебе денег, любви и извинений. В-третьих, если ты сейчас скажешь “неудобно”, я приеду и дам тебе по голове лопатой для пиццы.
— Зоя…
— Никаких “Зоя”. Я двенадцать лет ждала, когда ты перестанешь спасать этого театрального туберкулезника. Сегодня великий день. Надень штаны и приходи.
Она бросила трубку.
Я стояла посреди прихожей с телефоном в руке и чувствовала, как у меня в груди — очень глубоко, там, где долго лежал мокрый пепел, — щелкает что-то живое.
Еще слабое.
Еще страшное.
Но живое.
—
Глава 3
Зоя
Когда женщина говорит тебе “всё нормально”, а у самой голос как мокрая вата, значит, надо не верить, а варить кофе.
Я открыла кафе в одиннадцать, хотя обычно по будням мы начинали в двенадцать. Просто потому, что знала: Марта если и придет, то будет не сидеть дома и красиво страдать у окна, а ходить по комнате кругами, складывать полотенца, чистить раковину и делать всё, лишь бы не думать. Такие женщины опасны в момент развала — они не умирают громко, они тихо начинают еще усерднее быть полезными. А потом однажды организм говорит “до свидания” и валится лицом в кафель.