— Доброе утро, — сказала я как можно обычнее.
Он кивнул и сел за стол.
— Каша или омлет?
— Не хочу.
Я поставила перед ним чашку с чаем и бутерброд с сыром. Он смотрел в чашку так, будто надеялся увидеть там ответ на вопрос, когда все опять станет нормально.
Но “нормально” у нас давно было кривым словом.
— Ты в школу пойдешь? — спросила я.
— А ты?
Я чуть улыбнулась. Умный мальчик. Всегда отвечает вопросом, если боится прямого.
— У меня уроки с двух.
Я работала в музыкальной школе на полставки и еще вела детский вокальный кружок в старом ДК у моря. Денег это приносило столько, что стыдно произносить вслух, но последние годы я почти не пыталась вырваться куда-то выше. Потому что вырваться — это время, силы, голос, энергия. А всё уходило на дом. На Илью. На латание повседневности. На бесконечное “потом”.
— Я не хочу в школу, — сказал Лёва.
Вот оно.
Я села напротив.
— Из-за вчерашнего?
Он пожал плечами. То есть да.
— Из-за него все равно все узнают, — пробормотал он. — У нас же город как одна бабка.
Я чуть не рассмеялась. Не потому, что смешно. Потому что слишком точно.
— Может, и узнают. И что?
— Ничего. — Он поднял глаза. — Просто они будут смотреть.
Смотреть. Да. В маленьком городе взгляд — это отдельный орган насилия. Здесь никто не спрашивает, но все знают. Никто не помогает, но все обсуждают. Разводы, пьянки, измены, долги, болезни — всё проходит через чужие рты быстрее, чем через официальные документы.
— Пусть смотрят, — сказала я.
— Тебе легко говорить.
Я вздрогнула. Потому что сказал он это не по-детски. Устало. Почти по-мужски.
— Мне не легко, Лёв.
Он сразу опустил глаза.
— Прости.
— Не извиняйся.
Я протянула руку, и он после секундной паузы вложил в нее свою. Пальцы длинные, тонкие, уже почти подростковые. Руки музыканта или хирурга. Или человека, который всю жизнь будет стараться держать всё под контролем, потому что в детстве контроля не было.
— Послушай меня внимательно, — сказала я. — То, что произошло вчера, — не твоя вина. Не потому, что ты что-то не так сказал, не так посмотрел, не вовремя вышел на кухню. И не потому, что ты “мешал”. Понял?
Он кивнул.
— И еще. Ты не должен выбирать между мной и папой. Это взрослые дела. Очень больные, очень глупые, очень запущенные взрослые дела. Ты ребенок. Твоя задача — расти, есть завтрак и ненавидеть математику. Всё.
На этот раз он все-таки улыбнулся. Слабо, но по-настоящему.
— Я не ненавижу математику.
— Тогда можешь ненавидеть кашу.
— Это проще.
Я встала, поставила сковородку на плиту и начала жарить омлет, потому что готовить — лучший способ не упасть в бездну в восемь утра. Масло зашипело, запах яиц поплыл по кухне, и на секунду всё стало почти обычным. Почти.
Потом зазвонил телефон.
Я знала, кто это, еще до того, как посмотрела на экран. Тело узнаёт угрозу быстрее мозга.
Илья.
Я смотрела на имя и чувствовала, как внутри поднимается знакомая волна: тревога, раздражение, жалость, усталость, готовность услышать его голос и по интонации за три секунды понять, сколько там сегодня драматизма, сколько вины, сколько настоящего страха, а сколько просто плохого похмелья.