А я?
Меня кошмарит капитан КГБ в спортивном костюме, у которого, похоже, образовалось слишком много свободного времени. Голени болят так, будто по ним методично проехал трамвай — туда и обратно, с остановками. Впереди — выпускные экзамены, к которым я готов примерно так же, как первоклассник готов к защите кандидатской.
Математику сделаю — там логика работает. Но русский с его причастными оборотами — отдельная история с плохим концом.
Как я вообще до этого дошёл?
А вот так. Нахватался дел, как та обезьяна из анекдота. Работа в СКА — взял. Тренировки — взял. Ленка — взял. Шпионские игры с дядей Серёжей — получил в довесок, не спрашивая. Кондитерская фабрика — туда же.
Забил своё существование под завязку, не оставив ни щели для чего-то по-настоящему важного.
А важное — это институт.
Потому что без института — армия. А с моим везением Афган светит мне ярче, чем софиты на эстраде в день финального концерта.
— Пахомов, на доску смотри!
Да твою же мать.
Я схватил ручку и начал судорожно переписывать, пытаясь на ходу расшифровать мелкий почерк Зинаиды Семёновны и одновременно понять, где тут подлежащее, где сказуемое, а где — мои несбывшиеся мечты о сколько-нибудь спокойной жизни.
Голова гудела. То ли от вчерашнего удара. То ли от осознания простой и неприятной истины.
Взрослый опыт — вещь безусловно полезная. Стратегическое мышление — тоже. Знание будущего — вообще бесценно.
Но диктанты писать без Т9 оно не помогает.
Нужно было срочно менять тактику. Системно. Без сантиментов. Потому что если я сейчас завалю экзамены — вся моя многоходовая стратегия пойдёт прахом. Торжественно. Под духовой оркестр.
Пытка моей тушки продолжалась в режиме нон-стоп. Сначала мозги плавили русским языком и математикой, а потом тело доламывали на тренировке.
— Пахомов, руки! Руки держи! И хватит танцевать! — орал тренер.
Я и не танцевал. Просто вчерашнее сотрясение от дяди Серёжи и сегодняшний кросс по грамматике сделали мои движения… скажем так, излишне плавными. Если я сегодня словлю в челюсть ещё раз, математика мне в этой жизни может больше и не понадобиться — просто нечем будет считать. Устал я в голову получать.
Ещё и русский, будь он неладен, с Леной. Надо головой думать, когда свою тушку отдаёшь, хоть и молодой, но женщине… Если в жизни она весёлая и бойкая, то когда включает «училку» — это всё, тушите свет. Куда там нашей самой страшной математичке! Глаза холодные, голос сухой: «Пиши заново, Пахомов, здесь пропущена запятая».
После тренировки, едва живой, я потащил её в кино. Выбор пал на «Зимнюю вишню». Ирония судьбы в том, что я на неё уже ходил с Лилей, но сказать об этом Лене — это подписать себе смертный приговор без права на обжалование. Так что я сделал лицо кирпичом: «Нет, конечно, не видел, очень хочу посмотреть!» Ох, грехи мои тяжкие…
Пока мы шли до «Гиганта» на вечерний сеанс, снег уже начал подмерзать, превращаясь в корку, но Лена трещала без умолку. Шагала на своих шпильках так, будто у неё там шипы вставлены — широко и свободно. Но стоило нам отстоять очередь, взять билеты на последний ряд и зайти в фойе, как декорации сменились.