Предлагал доллары по три пятьдесят, когда у фарцовщиков на «плешке» шло по пять. Разница в рубль пятьдесят с доллара — цифра небольшая. Но если берёшь двести — это триста рублей экономии. Три месячных оклада инженера. Три. Подчёркивал это пальцем по столу — три.
У любого цеховика или завскладом при таких числах загорались глаза. Это тот азарт, который умнее страха. Человек знает, что рискует. Знает, что нельзя. Но триста рублей — это конкретно, это осязаемо, а риск — абстрактно, далеко, с другими людьми.
Пока клиент, потея от страха пополам с восторгом, судорожно пересчитывал пачку в подъезде или за углом пивбара — трогал каждую купюру, смотрел на просвет, убеждался что портреты настоящие, что бумага та — Вопила технично засвечивал фальшивку. Или просто рваную, склеенную скотчем изнутри — незаметно, если смотреть быстро.
— Ой, извини, браток, косяк. Затесалась случайно, сейчас заменю.
Честные глаза. Никакой суеты. Сразу менял на настоящую.
Это был тест. Если клиент проглотил — расслабился, улыбнулся, поблагодарил за честность — значит, поверил. Значит, финал близко.
Советские рубли перекочевали к Вопиле.
Тут сценарий ускорялся.
В дверь влетали подельники. Орали на два голоса — «Милиция! ОБХСС!». Вопила исполнял роль смертельно напуганного дельца: глаза круглые, руки трясутся. Мешок — тёмный полиэтиленовый, заранее приготовленный — в него летело всё: рубли, доллары, вместе. Один бросок в форточку, или через забор, или через открытую фрамугу пивбара — и мешок оказывался в руках третьего, который либо крутил педали велосипеда, либо прогревал «Москвич» в квартале дальше.
Входил «лейтенант». Форма, фуражка чуть набок, удостоверение мелькало быстро — так быстро, что номер не прочитать, и это нормально, никто не читает в такие моменты. Проверял документы у обмякшего терпилы, деловито уводил Вопилу «в отдел», обещал жертве: «разберёмся, подождите здесь».
Лох оставался.
Один, с пустыми карманами, с сердцем, которое стучит где-то в горле. Пойти в милицию и сказать: «меня кинули при покупке валюты» — это явка с повинной. Сам же и сядешь. По той самой 88-й.
Вопила через квартал садился в другую машину. Ехал делить куш. Вечером снова стоял на Поляне — свежий, в той же болонье, с тем же ленивым взглядом.
Автобус затормозил на моей остановке.
Дед с авоськами так и спал — голова мерно качалась, газетный свёрток съехал на бок. Я встал, придержал ему авоську, чтоб не упала, и вышел.
Апрельская слякоть. Холод. Запах мокрого асфальта и прошлогодней листвы, которая только сейчас вылезла из-под снега.
Я шёл к дому и думал: в восемьдесят пятом Вопила молодой, голодный, без «Ролекса». Схема у него уже есть, а жира ещё нет. Он только начинает.
И я про эту схему знаю.
Что, в общем-то, удобно.
И собирался получить его доллары
Дома было по-настоящему хорошо.
Чугунные батареи, отдавали то самое жилое тепло, которое чувствуешь кожей после пронизывающего ветра. Из кухни тянуло свежей выпечкой — бабушка явно расстаралась, заполняя дом запахом, который ни с чем не перепутаешь.
Родителей не было. Отец, как обычно, пропадал в гаражах — там у него своя вселенная: запах солидола, бесконечные «за жизнь», вечный ремонт «Москвича». Мама задерживалась на работе. Официально товаровед с окладом сто двадцать рублей — вроде бы гроши, если бы не магическое слово «доступ». В восемьдесят пятом это была валюта покрепче доллара.