— Понятно, что нет. Я что, лох — по Поляне с косарём в кармане гулять?
Он хмыкнул. Это был хороший знак — значит, логика прошла. Лохи носят деньги с собой. Не лохи — оставляют дома и приходят на разведку.
— И откуда его знаешь? — кивнул он в сторону Вопилы.
— Кличка Вопила. Валютчик. Чего, в первый раз что ли?
Сиплый чуть приподнял бровь.
— На него указали. Говорите место и время — встретимся.
Он оглянулся. Пошептался с Вопилой — коротко, пара слов. Вопила недовольно поморщился, но кивнул.
Сиплый вернулся.
— Ладно. Не при делах я. — Он повернулся к Вопиле: — Клиент дело говорит. Не хотите — скажите, я его к другому направлю.
Атмосфера сдвинулась. Едва заметно — но сдвинулась.
Я перестал быть наглым пацаном, которого надо прогнать.
Вопила смотрел на меня долго — с тем выражением, каким опытные люди смотрят на что-то, что не вписывается в привычную картину. Школьник, но не трясётся. Молодой, но говорит коротко и по делу. Пришёл один, без прикрытия — и при этом не боится. Непонятный
А непонятное на Поляне — это либо опасность, либо возможность.
Он это знал. Я это знал.
— Послезавтра, — сказал он наконец. — Сюда же. В одиннадцать. Один. И деньги принесёшь.
Я кивнул.
Встал, поправил куртку, потянулся Сказал «до завтра» и пошёл обратно к остановке. Не торопясь. Спиной чувствовал взгляд — они смотрели, куда я пойду, один ли, не ждёт ли меня кто за углом.
Никто не ждал.
Автобус пришёл через семь минут. Маршрут двадцать пятый, до моего района сорок минут с остановками.
Я занял место у окна, прислонился лбом к холодному стеклу и закрыл глаза.
Внутри потихоньку отпускало. Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом колени. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.
Пока тащились до дома, смотрел на серую весеннюю улицу — обшарпанные пятиэтажки, очередь у овощного, мужики у пивной бочки в своих неизменных кепках — и думал только об одном.
Где взять ещё двести пятьдесят рублей до завтра.
Внутри потихоньку отпускало.
Адреналин сходил волнами — сначала отпустило плечи, потом руки, потом ноги. Зубы стучать перестали. Только пальцы ещё подрагивали, и я сжал их в кулаки, чтоб не было видно.
Рядом сел дед с двумя авоськами. Одну поставил на пол, вторую держал на коленях — там что-то угловатое, завёрнутое в газету. От авосек пахло сельдью и луком. Дед тут же задремал, привалившись к окну. Голова у него моталась в такт дороге, туда-сюда, туда-сюда, как маятник часов с севшей пружиной.
Автобус тащился. За окном плыл апрельский Хабаровск — обшарпанные пятиэтажки с тёмными пятнами сырости под карнизами, голые тополя, которые только-только начали набухать почками, очередь у овощного — человек пятнадцать, в основном пенсионерки с хозяйственными сумками. Мужики стояли особняком, у вино водочнго отдела в неизменных кепках и плащах. Очередь у них короче, но стоят плотнее.
Я смотрел на них и думал: куда они пойдут потом? Домой? К жёнам с хмельным выдохом и виноватой улыбкой? Или до следующей точки? Интересно, что было бы, если бы у каждого из них — баня, горячий ужин, стопка после. По-человечески, дома. Но нет. Стоят мерзнут под апрельским ветром.