Я повернулся к ней. Она тоже повернулась — медленно, как будто нарочно не торопилась.
Близко.
— Ты боишься? — спросила она. Тихо, без насмешки — честный вопрос.
— Нет, — ответил я.
— Врёшь.
— Немного, — согласился я.
Она чуть улыбнулась. Потом убрала волосы с плеча — небрежно, привычным жестом — и я понял, что это не первый раз, когда она вот так сидит в полутёмной комнате с кем-то. Это не было плохо. Это просто было правдой.
— Ты умеешь молчать, — сказала она. — Другие всё время что-то говорят. Доказывают что-то. А ты просто… есть.
Я не ответил.
Она сама сократила эти последние сантиметры — просто чуть подалась вперёд, и её лоб коснулся моего плеча. Я почувствовал, как она выдохнула — медленно, как будто отпустила что-то, что держала весь вечер.
Я поднял руку и убрал волосы с её лица.
Она подняла голову.
Между нами не было ничего — ни воздуха, ни слов, ни времени.
Игорь внутри замер.
Просто тишина.
Печь потрескивала. Тени ходили по стенам. Магнитофон хрипел что-то далёкое
Федя проснулся около двух ночи, долго смотрел в потолок, потом негромко сказал в темноту:
— Есть кто живой?
Никто не ответил.
Он пожал плечами, завернулся в чей-то брошенный свитер и снова закрыл глаза.
За окном стояла хабаровская ночь. Чёрная, морозная, со звёздами и соснами. И полная тишина
Пробуждение в заснеженном посёлке стало для меня настоящим ударом. Пока дом спал тяжёлым сном, я воевал с собственными мыслями.
Странное это чувство — ощущать себя изменником по отношению к женщине, которую ты ещё даже не встретил в этой реальности. Моя жена из «того» будущего была для меня константой, якорем, а здесь… здесь была Лиля. Девчонка шестнадцати лет, искренняя, тёплая, пахнущая чистым телом и девичьими мечтами. Взрослый во мне кричал о косяке, о моральном долге, а молодой организм просто жил и кайфовал. Этот когнитивный диссонанс гнал меня из тёплой постели на мороз.
Занять тело — лучшее лекарство от рефлексии, особенно когда тебе семьдесят в голове и шестнадцать в плечах. Я реанимировал печь, слушая, как жадно гудит огонь. Потом взгляд упал на приземистый сруб в ста метрах — баню. Таскать воду из колонки, пробиваясь через сугробы, рубить заиндевевшие поленья, выгребать старую золу — я делал всё это с каким-то остервенением. Мороз щипал кожу, пар вырывался изо рта густыми клубами, а я всё кидал и кидал снег, стараясь выветрить из памяти тепло Лилиного тела.
Мне было стыдно. Стыдно перед той, будущей. И неловко перед этой, настоящей.
Молодёжь спала долго. «Агдам» в сочетании с дачным воздухом сработал как мощное снотворное. Труд немного отвлёк, но страх перед встречей с Лилей остался. Как смотреть ей в глаза? Что говорить?
Лиля проснулась только к десяти.
Вышла на крыльцо — растрёпанная, в моем свитере, который был ей явно велик, щурясь от яркого зимнего солнца. Увидела меня, по пояс в снегу и с лопатой, и просто улыбнулась. Обычной, светлой улыбкой, в которой не было ни грамма претензии или тяжести.
— Привет, — сказала она так легко, будто ничего экстраординарного ночью не произошло. — Завтракать будем?