— Твою мать, — прошептал я, перекладывая очередную стопку. — Почему всё так медленно?
Хочется сейчас, сразу и много. Хочется рвануть этот рынок, вклиниться в поток, стать главным диспетчером между спиртом и сахаром. Но внутри опыт одёргивает: тихо, малой, тихо. Всё будет. Только спокойно и не сразу.
Зарплата через месяц. Английский — нужен сейчас. Тётя Роза с её трёшкой в час ждать не будет.
Возьмём чистую математику: килограмм железа стоит рубль. Условно. Одна иголка — копейку. Из килограмма железа можно сделать тысячу иголок. Сколько теперь стоит этот килограмм в изделии? Десять рублей. Чистая добавочная стоимость из ничего, просто за счёт смены формы и востребованности.
Теперь вместо железа — бутылка «бормотухи», а вместо иголок — шоколад.
«Синелицые» меняют кирпич элитного шоколада на копеечное пойло, потому что им горит «здесь и сейчас». Они продают «железо» по цене лома. А кто-то другой мог бы забрать этот шоколад и отнести туда, где он превращается в «иголки». Маленький, как говорил Райкин, дефицит.
Одна бутылка гадкого вина, купленная в гастрономе за три рубля, конвертируется в то, что нужно мне.
Тихо, малой, тихо.
Где в Хабаровске самая высокая концентрация английского на квадратный метр? Правильно — педагогический институт. Там сотни будущих учительниц, которые зубрят фонетику и мечтают о красивой жизни.
Логика простая, как советский плакат.
Где они живут? В общаге. Что любят девочки в общаге? Шоколад. Настоящий, фабричный, много. Что им нужно кроме шоколада? Деньги — но они согласятся на бартер. Сколько возьмут за урок? Уж точно не трёшку, как маститая тётя Роза. Для голодной студентки плитка шоколада с орехами и пара коробок «Птичьего молока» — это валюта, за которую она будет вбивать в меня неправильные глаголы до рассвета.
Ей — дефицитный десерт и практика. Мне — свободный английский. Все довольны.
Но планы планами, а жизнь — жизнью. И жизнь в восемьдесят пятом — это не только английский и шоколадный бартер. Это ещё и джинсы.
Джинсы — отдельная история.
В «той» жизни я не думал о джинсах. Зашёл в магазин, купил, надел, забыл. Здесь джинсы — это статус, мечта и почти что смысл существования. Настоящие «Левайсы» или «Монтана» — это не штаны, это пропуск. В компанию, в разговор, в определённый круг.
У меня джинсов не было. Были серые школьные брюки, которые мама гладила со стрелкой. Стрелка меня убивала.
Я думал об этом, пока шёл после смены.
Первая зарплата — рублей шестьдесят, может семьдесят. Часть уйдёт на английский. Часть — на витамины, потому что тренировки три раза в неделю на одной картошке с горбушей — это путь к обмороку на ринге. И часть — на джинсы. Не «Левайсы», конечно, — на них нужно откладывать месяца три. Хотя какие три месяца — джинсы тут стоят минимум сто двадцать. Но хотя бы что-то приличное, не эти серые брюки со стрелкой.
Лиля один раз посмотрела на мои брюки. Ничего не сказала. Но посмотрела.
Этого было достаточно.
«Джинсы, — сказал я себе твёрдо. — Это не роскошь. Это необходимость».
Вечером я позвонил Лиле.
Просто так. Без повода.