Она взяла трубку после второго гудка.
— Привет, — сказал я.
— Привет, — сказала она. И в голосе было что-то такое — не радость, не удивление, а просто тепло. Как будто знала, что позвоню.
— Как ты?
— Нормально. Контрольная была по алгебре. Ужасно. — Пауза. — Ты как?
— Перекладывал картон.
— И как картон?
— Без изменений. Тяжёлый.
Она засмеялась.
— Игорь… — голос стал чуть тише. — Можно спрошу кое-что?
— Спрашивай.
— Ты… ты вообще думаешь обо мне? Не когда я звоню. А так. Просто.
Я помолчал секунду.
— Думаю, — сказал я. — Сегодня думал, пока картон перекладывал.
— Правда? — и в этом «правда» было столько всего: и недоверие, и надежда, и попытка не показать, как важен ответ.
— Правда. Думал о том, как ты стояла в дверях в мамином халате.
— Ужасный халат, — тихо сказала она. — Огромный. Я в нём как гриб.
— Да, — согласился я. — Но ты в нём хорошо выглядела.
Пауза. Долгая, тёплая.
— Игорь, — сказала она наконец. — Я боюсь.
— Чего?
— Что ты уйдёшь. — Она говорила медленно, как будто взвешивала каждое слово. — Ты какой-то… не такой. Не как все. Ты всё время куда-то идёшь, что-то строишь, о чём-то думаешь, чего я не понимаю. И я чувствую себя… не знаю. Маленькой, что ли. Рядом с тобой.
Я слушал и думал: вот оно. Вот то, чего она боится. И она права — я уйду. Не потому что не хочу остаться. А потому что всё так устроено.
Но говорить это было нельзя.
— Лиль, — сказал я осторожно. — Можно я скажу тебе кое-что честное?
— Можно.
— Нельзя потерять то, что тебе не принадлежит. Понимаешь? Я не твой и ты не моя — не в том смысле, что мы чужие. А в том, что мы оба сами по себе. И это не плохо. Это — честно.
Молчание.
— Это… холодно, — сказала она наконец. Не обиженно — просто констатация.
— Да, — согласился я. — Но лучше холодная правда, чем тёплая ложь. Ложь всегда дороже обходится.
— Ты говоришь как старик.
— Иногда чувствую себя стариком.
— Тебе пятнадцать лет.
— Знаю. Это странно.
Она помолчала. Я слышал, как она дышит — ровно, обдумывает.
— Значит, ты не уйдёшь просто потому, что я боюсь? — спросила она.
— Нет.
— А уйдёшь потому, что так решишь сам?
— Не знаю, Лиль. Никто не знает.
— Это нечестно.
— Это жизнь. Она вообще нечестная.
Снова молчание. Потом она вдруг спросила — неожиданно, совсем другим тоном, лёгким:
— А о чём ещё думал?
Я засмеялся — неожиданно для себя.
— О джинсах. У меня брюки со стрелкой. Это невыносимо.
— Стрелка — это да, — согласилась она серьёзно. — Это надо исправлять.
— Работаю над этим.
— Ну и хорошо, — сказала она тихо. И в голосе было что-то такое — примирение. Не с ситуацией, а с тем, что ситуация именно такая и другой не будет.
Мы попрощались. Я повесил трубку и некоторое время сидел, глядя в стену.
Она взрослела прямо на глазах. Не резко — по чуть-чуть, с каждым разговором. Училась слышать неудобные ответы и не убегать от них. Это было хорошее качество. Редкое.
Жаль, что оно обычно достаётся людям через боль.
Я встал, подошёл к окну. За стеклом Хабаровск тихо засыпал под снегом. Фонари, панельки, чья-то одинокая фигура на остановке.