— Наверное, вы плохо спали ночью, вот вас и сморило.
Ведьма подарила мне полный подозрения взгляд.
— Я принимать капли, — гордо выпрямилась она. — Всегда помогать. Не спать днем. Никогда.
— Может, вы заболели?
Взгляд из подозрительного сделался обеспокоенным. Здоровье — второе, о чем переживала Ведьма после моих манер и плохого немецкого. Настолько плохого, что говорить со мной она предпочитала по-русски.
Гувернантка прислушалась к себе, нервно потрогала лоб.
— А этот… рыжий? — вспомнила она о госте.
— Уже ушел. Новый приказчик моей портнихи. Пришел передать, что заказ готов и можно приезжать на примерку.
— Он мог бы… — нахмурилась Вильгельмина.
Да, он мог бы оставить записку или передать на словах горничной.
— Новый человек, — со вздохом пояснила я. — Не обучен толком.
— Натюрлих, — согласилась со мной фрау. — Плохой прислуга.
Следующий раз обязательно передам Феликсу, что слуга из него вышел отвратительный. Еще и врать за него пришлось.
— После обеда съезжу навестить Анастасию Белову, — сообщила я Вильгельмине. — Возьму с собой Аксинью, а вы отдыхайте. Не дай Бог, разболеетесь перед дорогой.
Если фрау и была против, мой довод ее переубедил.
С Анастасией мы вместе учились в пансионе и были подругами, насколько можно было сдружиться столь разным людям. Я не любила шумных развлечений, предпочитая проводить время за чтением книг, зато прекрасно умела сочинять истории. Настя же была веселой хохотушкой, без умолку болтающей о всяких пустяках. Даже в самой ужасной ситуации она находила что-то приятное. Когда мы грызли капусту, она призывала считать это самой полезной едой на свете, а я представляла, что мы превратились в коз, придумывала нам клички, наделяла характерами, и она хохотала до слез. Когда нас наказывали за провинность, она говорила, что лучше розги, чем холодный подвал без ужина. И тогда мы представляли себя Жаннами Д’Арк, которых схватили имперские солдаты и пытали, чтобы узнать расположение лагеря повстанцев.
Настя, как и я, была дочерью дворянина, и ее отец, небогатый помещик из Псковской губернии, отдал ее в пансион для незаконнорожденных. Так мы и оказались в одной комнате, где нас учили смирению и манерам.
Нас сближали сложности в общении с родственниками, видевшими в нас досадный результат мужской гульбы, и суровость пансионных нравов, заставлявшая нас искать тепло в дружбе друг с другом.
В прошлом году Настя выпустилась из пансиона и устроилась в Петербург, в дом к пожилой вдове на Моховой. Княгиня Щербатова была глуховата и капризна, но платила хорошо и не докучала придирками. Каждое утро Настя сопровождала ее в карете до Казанского собора, а по вечерам читала ей вслух французские романы. Она была рада вырваться из пансиона, хотя и писала мне в письмах: «Целыми днями я вижу только княгиню и ее мопса. От этого с ума сойти можно».
Я давно обещалась к ней с визитом, вдобавок у меня был серьезный повод навестить подругу.
Слуга — старый, как и вся обстановка комнат — проводил меня в гостиную. Княгиня снимала третий этаж доходного дома, и окна гостиной выходили на неширокую улицу, утыкаясь в стоящий напротив дом.