Не все в империи были согласны с заведенными порядком, в тайне обучая своих дочерей основам родовой магии. Жаль, что мой отец не относился к их числу.
Давая время Голицыной прийти в себя, я отошла к окну, оставив вместо себя Вильгельмину меряться взглядами со второй гостьей. Кажется, там настоящее сражение взглядов намечалось.
Какое-то время в гостиной царила напряженная тишина, в которой были слышны лишь судорожные вздохи Ольги Семеновны. Наконец, та взяла в себя в руки.
— Мария Павловна, знаете, я даже вас не виню. Понимаю, ваш отец хочет наследника, а вы сами — титул.
Да, я в курсе пересудов, ходящих в обществе. Они, словно закваска на опаре, поднимались все выше и выше. Не удивлюсь, если императорская чета обсуждала мой брак за вечерним чаем. Слышала, императрица обожала обустраивать счастье своих подданных: титулованных и богатых, естественно.
Главное — все без исключения верили в то, что моей целью является титул, который я получу сразу после венчания и который останется со мной даже после развода. В разводе, кстати, тоже никто не сомневался. Ребенок — это еще мужа уговорить нужно, а титул мне полагался по личному велению императора.
Бытующее мнение, что для внебрачных детей титул является единственной целью в жизни, не оставляло мне и шанса на иное развитие событий, чем позорный брак и не менее позорный развод. От репутации, конечно, ничего не останется. Впрочем, от нее уже ничего не было.
— Мой сын, Петруша, — продолжила Ольга Семеновна с прерывистым вздохом. — Он не может на вас жениться, его сердце уже занято. Она дочь наших хороших друзей. Вы ее встречали у нас дома на елке. Лидочка. Чудный ребенок.
Я напрягла память. Ах, да. Лидочка. Высоченная и нескладная девица, легко краснеющая до алого румянца. Вытянутое лицо, крохотные глазки, скудные, тщательно завитые кудряшки. Хотя если Голицын полюбил ее за душу… Нет, даже так не верю. Потому что эта Лидочка на рождественской елке у Голицыных — единственном празднике, куда меня приглашали из христианского милосердия — ухитрилась с такой силой дернуть за подол моего еще по-детски короткого платья, что оторвала от него кусок, а потом еще и вырвала из моих рук конфету и зашвырнула куда-то в угол…
Заметившая мои красные от слез глаза, Ольга Семеновна тогда подарила мне в утешение чудную фарфоровую куклу, которую я не выпускала из рук до конца праздника. Та кукла до сих пор сидит у меня на полке в спальне.
— Увы, мы не успели объявить помолвку, — Ольга Семеновна поднесла к лицу кружевной платок. Глянула на меня, и в наполненных слезами глазах я прочитала пережитые боль и отчаяние за мужа, страх за сына и ненависть ко мне.
На короткое мгновение мне стало ее жаль, а еще больше — ее мужа. Не представляю, как он сейчас мучается в тишине одиночной камеры, считая отпущенные ему часы жизни. Испытывает ли страх, отчаяние, надежду или раздраженное желание закончить все быстрее?
— Но вы же не будете столь жестоки и не станете разлучать возлюбленных? — глянула она на меня с мольбой.
А мне вспомнилась наша первая встреча с Петром, его басовито-добродушное: