Много позже наставницы в пансионе рассказали, что силу нельзя подарить, лишь пробудить то, что спит, и что именно желание моей матери не возвращаться в Петербург стало причиной ее гибели. Мне оставалось лишь гадать о мотивах ее поступка.
Тогда, в десять лет, я была уверена, что поступаю правильно. Бесстрашно шла по узкому проходу заброшенной штольни, рисуя на стенах угольком стрелки и громко зовя Каменную деву.
Шла, замечая, что стены начинают переливаться зеленым. Слышала, как вдалеке звонко стуча, падают на камень капли, и в этот звук вплетается тихое пение, от пронзительности которого щемит сердце, а на глаза наворачиваются слезы.
Я остановилась, положила ладонь на стену. Та была теплой, как бок коровы, и под пальцами чувствовалась пульсация, словно там билось чье-то сердце.
А потом мне в спину толкнула сильная волна воздуха. Я упала на колени, лампа укатилась куда-то в сторону, погаснув, а на меня обрушился дикий грохот.
Я оказалась в полной темноте. На голову сыпалась мелкая каменная крошка. Воздух сделался колючим и жестким. Он драл горло, жалил глаза. Я сидела, размазывая слезы по щекам, и понимала, что путь домой перекрыт обвалом. А дома-то уверены, что я ушла в другую сторону и точно не станут искать меня здесь.
— Какая же ты хозяйка, если так гостей привечаешь! — бросила я с отчаянной злостью в темноту.
Скривилась, готовясь снова заплакать, но тут во мраке зажглись два зеленых огонька, что-то зашуршало по камням.
— А зачем мне такие гости? — насмешливо донеслось из темноты. — Одна сырость от тебя.
Я торопливо вытерла лицо. Подобралась.
— Я хороший гость, — заявила смело. — Я подарков вам принесла.
— Мне? — озадаченным смешком отозвались камни. — Обычно все приходят что-то требовать. И что же ты принесла, дитя камней?
— Пирожки, — сорвала я с плеча котомку. — Вчера сама напекла. С брусникой, голубикой и яблоками. Даже бабка говорит, что пирожки у меня страсть какие вкусные выходят. Сам царь-батюшка язык откусил бы себе, если попробовал бы. Уж не побрезгуйте, хозяюшка. Примите дар.
Тьма вдруг разошлась зелеными огоньками, полыхнула, словно небо зимой на морозе. И в зелени разогнулся, поднимаясь от камней, женский силуэт.
Хозяйка горы была похожа на рисунок в книге Ольги Дмитриевны и в то же время нет. Была она стройной, высокой — выше любого из наших мужиков. На плече темнела толстая коса, а длинное — в пол — платье переливалось зелеными светящимися узорами, словно шелковый малахит. А вот в лице не было ничего человеческого. На мраморно-белой коже потусторонним светом горели ярко-зеленые глаза. Черные губы напоминали змеиные. Нос был плоским, и на нем слюдой блестела чешуя.
— Пирожки, говоришь? — она шагнула ко мне, обдавая ледяным жаром.
Я трясущимися руками развернула полотенце, только Каменная дева на подношение даже не взглянула, хотя пирожки пахли так, что у меня самой слюни потекли. Ее глаза неотрывно смотрели на меня.
— Сильна, — проговорила она, наконец. — Зачем пришла, знаешь?
Я торопливо закивала.
— Какую цену готова заплатить?
— Любую, — проговорила, тут же добавив: — Плачу лишь сама. Без обмана.