Дворник старательно, по слогам, проговорил иностранное слово, но все равно сделал ошибку, и я еле удержалась от того, чтобы его поправить. Не след простой служанке быть образованной или поправлять кого-либо.
— Когда господа велели его провести, Семен-то, горемыка, спился от горя. Он раньше главным лакеем-осветителем был. А потом, значит-ца, не нужен стал. Вот так, — и пожилой дворник тяжело вздохнул, видимо, примеряя на себя судьбу Семена…
В особняк я прошла через черный вход со стороны Глухого переулка. Так его называли потому, что упирался он в глухую стену соседнего дома, и даже летом сюда не заглядывало солнце. В переулке стоял стойкий лошадиный дух — подводами привозили припасы — и бензиновый — господа уважали автомобили. Феликс младший так вообще был председателем Автомобильного общества.
Дворник — пожилой, здоровый дядька — долго, словно пряник на ярмарке, разглядывал меня через решетку ворот.
— Место, говоришь, ищешь? — хмыкнул он и почесал седую бороду. — Оно, конечно, хорошо. А то у нас шельмы, прости Господи, разбежались, что тараканы от пожара. Только рыжа ты больно, сестрица, а наш управляющий дядька строгий. Рыжих недолюбливает.
Интересно, чем управляющему рыжие насолили? В детстве побили? Кошелек украли?
Я горестно потупилась.
— Ладно, — смягчился дворник, открывая ворота, — отведу тебя к нему. Дай Бог, по сердцу придешься. Девка ты на вид опрятная. Бумага имеется?
Я закивала, и дворник, старательно заперев за мною ворота, повел к управляющему.
Шли мы мимо служебных флигелей, из которых можно было короткую улочку устроить. Слева, над их крышами, зеленела листва парка, и я завистливо вздыхала, глядя в ту сторону. У нашего особняка был лишь световой колодец без единого деревца.
Потянуло едой, послышался характерный звон посуды — мы подошли к кухне. Несмотря на довольно прохладную погоду, окна здесь были открыты, и оттуда шел густой — я сглотнула голодную слюну — рыбный аромат.
— Хозяева у нас хорошие. Несправедливости не вершат, — дворник, назвавшийся Трофимом, был болтлив, как моя тетка после принятой после обеда вишневой настойки.
— Жалко их, конечно. Столько горести свалилось. Барин-то, бывало, и рубликом на праздник облагодетельствует. А теперь-то… — он осекся, посмотрел на меня с подозрением, но я ответила сочувственно покивала:
— Горе-то какое!
— Говорят, убили прям здесь, — понизила я голос до шепота и бросила опасливый взгляд в сторону сада.
Трофим остановился, крякнул, почесал бороду.
— А ты не из этих? — нахмурился он. — Писак, которые? Говорят, сейчас туда и баб берут.
— Нет-нет, — замотала я головой и сделала жалостливое лицо, — уже три недели места найти не могу. Хозяйка за комнату плату требует, а я все жалование, почитай, в деревне мамке отправила. Болеет она у меня, — шмыгнула я носом.
Дворник подобрел.
— Да, с местами сейчас туго, — согласился он, и мы двинулись дальше, к скромной полуподвальной двери — входу для прислуги во дворец. — Попробуй устроиться. Так и норовят заставить работать за троих, а заплатить копейку. Жмоты, — и он неодобрительно сплюнул.