— А надо? — спросила мрачно. Деревенских пауком не напугаешь. Мне даже мышь не страшна.
— Тьфу! — разочарованно сплюнул домовой, и паук исчез так же стремительно, как и появился.
— Оставь ее, — властно приказал хранитель. Хлынувший от него поток силы даже меня придавил к полу, а домового, кажется, просто размазал, потому как с потолка донеслось сдавленное хрюканье, затем хлопок и в комнате воцарилась тишина.
А у меня закончились силы, усталость навалилась такая, что я села на пол, вытянула ноги, спиной прислонилась к теплому боку камня.
— Не вини его, дева, — раздалось сочувственное в голове. — Не злой он.
— Просто немытый, — согласилась я со смешком.
В болото домового. Он, конечно, пакостник, но серьезно помешать мне не сможет, да и прямо против воли хранителя не пойдет.
— Расскажи о себе, дочь камня, — мягко попросил хранитель, окутывая исцеляющим теплом.
Давненько, видно, к нему никто не ходил. Соскучился по человеческой речи.
А мне вдруг захотелось поделиться тем, о чем не рассказывала никому…
Глава 8ч2
И я начала вспоминать то, что всем сердцем хотела забыть.
Жирным ядовитым жуком врезалась в память тетка в ярко-красном платке, которая больно сжала мне плечо и оттащила в угол перрона — подальше от толпы.
Был поздний вечер, мы только что протряслись почти два часа в поезде до Нижнего Тагила, и я была ошарашена и городом, и обилием народа. В воздухе висела мелкая угольная пыль, смешанная с запахом горячего машинного масла. Пахло гарью, серой и чем-то жженым.
На перроне уже стоял состав до Перми, где нам следовало пересесть уже на Столичный экспресс. Временами он, словно застоявшийся конь, с шумом выпускал облако пара, заглушая гомон толпы на перроне.
— Вот что девонька, — заглянула мне в лицо моя сопровождающая, обдавая запахом кислой капусты, — тех денег, что на билеты дали, как раз на приданое мне и не хватает. С ними мой ненаглядный Коленька уж точно женится на мне, и не нужно будет ехать на заработки, еще и в такую даль. Ну а ты уж не обессудь. Как-нибудь сама. Да и зачем тебе, глупышке, в столицу? Папаша твой все равно тебя не признает: ни кожи у тебя, прости Господи, ни рожи. Да и не твои я деньги беру, а кровопийц, что с народа силы тянут, а сами в золоте и шелках живут, когда нам, беднякам, даже на муку не хватает.
Она сверкнула черными, точно угольки глазами, злобно оттолкнула меня и ушла. Шагнула в толпу, скрывшись за широченной спиной какого-то дядьки.
Спохватилась я не сразу, а когда бросилась следом — ее уже и след простыл. Я осталась одна на вокзале в толпе чуждых мне людей с котомкой еды (спасибо, бабке, собравшей в дорогу припасов) и письмом для отца за пазухой, написанным барыней.
Не передать словами охватившее меня отчаяние. Но у меня и мысли не возникло о том, чтобы вернуться. Во что бы то ни стало, я вознамерилась попасть в Петербург к отцу и спасти маму.
Тайком я пробралась на Пермский поезд, забралась под лавку.
— Пошла отсюда, — прошипели мне из темноты. Оказалось, что место под лавкой уже было занято каким-то пацаном. Я хотела было метнуться под соседнюю, но в проходе показались начищенные сапоги кондуктора. Сунула руку в котомку, достала пирожок и отдала платой за соседство.