Я выдохнула. Про подлюку внезапно стало интересно.
— Нашли?
— А то! — и домовой горделиво выпятил живот. — Недолго она со своим муженьком была. Попивать тот стал. Поколачивать. А подлюка терпеть того не стала. Так топором приложила, что мужик на тот свет отправился, а она отправилась в Сибирь на каторгу. Там и померла от болезни.
Вот как? Я ощутила мрачное удовлетворение при мысли о том, что мои деньги счастья тетке не принесли.
Дверь внезапно распахнулась, и в комнату заглянула Пелагея Степановна.
— Уже встала? — приятно удивилась она, видимо, боясь того, что я слягу после вчерашнего. — Я голоса слышала. С кем ты тут разговариваешь?
Вопрос был не праздный, ибо в комнате я была одна. Прокопий Прокопьевич, как и подобает воспитанному домовому, мгновенное исчез. Хорошо бы еще и мышь с собой забрал, а то меня коробит от ее вольного тарелко-заседательства.
— Мне показалось — я мышь в углу слышала. Бабка в таких случаях прогонялку читала. Хорошо помогала.
— Да? — вскинула брови экономка, глянув на меня с состраданием, мол, что с деревенщины взять. — Я пришлю дворника, он мышеловку поставит, а ты давай, собирайся. Сегодня у нас много дел. Нужно к Пасхи дом готовить.
Следующие четыре дня прошли в сплошных хлопотах. Убирать такой огромный дворец оказалось чрезвычайно утомительно — вечером я еле доползала до комнаты и падала на кровать, с трудом стаскивая с себя платье.
Убирали тщательно, не оставляя без внимания ни один угол. Отовсюду выметали прячущуюся по углам паутину, протирали стены, вытряхивали ковры, стирали портьеры, перебрали шкафы и сундуки.
Одних только окон в доме сколько было! Еще и высоченные — жуть. Попробуй их перемой.
В господские комнаты меня пока не пускали, и я удовлетворялась тем, что учила расположение комнат и лестниц служебной части дворца.
Учить, правда, активно мешали.
— Ты куда пошла? — шипел из стены домовой. — Тебя куда послали? Ветошь в кладовке взять. Это на чердак нужно. А тебя куда понесло? На третий этаж. К горничным в гости. Совсем мозгов нет.
С Прокопием Прокопьевичем у нас установилось нечто вроде перемирия. Он больше не пытался напрямую мне вредить, но и из виду не выпускал, подозревая сразу во всем.
Теперь каждое утро я сломя голову бежала на улицу, чтобы поймать разносчицу пирогов, получить завернутую в бумагу еще теплую ватрушку и отнести ее в комнату.
Слуги так и прозвали меня: «Ватрушечница», посмеиваясь над моей странной любовью к сдобе.
— Так вы мне не помогаете, — шипела я в ответ, оглядываясь — не слышит ли кто, как я со стенами разговариваю.
— Туда не ходи, там личная лестница князя, он по ней до княгини хаживает, — передразнила я хриплый голос домового. — А здесь лестница в личные покои княгини. И как мне что-то запомнить, если вы никуда не пускаете?!
— Ты и так везде ходишь, нос свой длинный суешь, — сердито отрезал домовой. — Откуда я знаю, может, ты украсть чего думаешь? И в бильярдную ходить не смей, поняла?
— А что там, в бильярдной? — заинтересовалась я. Просто эта комната была недалеко от кабинета князя, куда мне обязательно нужно было попасть.