— Звать-то тебя как, красавица?
Вот же привязался…
— По-разному звали, — ответила, глядя в сторону, — да только я на все имена откликаюсь, коли дело доброе.
Мужчина одобрительно хмыкнул.
— А заработать хочешь?
И меж пальцев серебряной рыбкой заблестел рубль.
Нашел, чем удивить. У меня таких с десяток над дверью спрятано. Да я сама его купить могу, если захочу.
— Так кто не хочет, господин хороший.
Человек с деньгами — всегда хорош, — говаривала бывало Аксинья, разглядывая потенциального жениха. Интересно, пришлось ей по душе приданное, которое я ей подготовила? Надеюсь, что да.
— Тогда расскажи мне про хозяев своих, да поподробнее.
Ой, начинается. Соврать? Не соврать? Могу отказаться, да только они уже поняли, что я здесь каждое утро ватрушки караулю. И меня так же караулить будут…
— А что рассказывать-то, господин хороший? — протянула я, делая вид, что смотрю на серебряный рубль с неподдельным интересом. — Хозяева — они как все. По утрам кофий пьют, по ночам спят. Только вот князь наш, Феликс Феликсович, — я перекрестилась для важности, — страсть как любит в подвале по ночам сидеть. С привидениями разговаривает.
Мужичонка нахмурился, но рубль из пальцев не убрал.
— С какими еще привидениями?
— А с теми, что в подвале живут, — доверительно понизила я голос. — Оно, конечно, никто не видал, но говорят, там барыня одна в белом платье ходит. Как покойная княгиня, бабка нынешнего князя. Будто бы она брильянты свои в стенах замуровала, а теперь все ищет, куда их муж спрятал. Говорят, Феликс Феликсович, как напьется, — я снова перекрестилась, — так спускается к ней и спрашивает: «Ну где ты их зарыла, бабушка?». А она ему не отвечает. Так и стоят вдвоем до утра. Молча.
Незнакомец глянул на меня с сомнением. А на меня снизошло вдохновение. Да и просто выговориться захотелось. Все же живая душа. Можно и пожаловаться.
— А еще, — продолжала я, — у них в особняке домовой есть. На вид-то маленький, а вредный, что твой таракан. Хозяин его все выселить пытается, а он не уходит. Говорит, тута ему нравится. Он даже в кабинет к князю ходит, в кресле сидит. А когда князь входит, он прячется под стол и оттуда дразнится: «А вот и я! А вот и я!».
Мужик фыркнул.
— Врешь ты все, девка.
— Я-то вру? — обиделась я, прижав руки к груди. — Да вы спросите у любого, он подтвердит. Третьего дня домовой этот у повара пирог стащил. С пылу с жару, прямо из сковороды. Повар кричит: «Караул!», а тот сидит под столом и чавкает. А у самого усы в масле!
Я помолчала, давая ему переварить услышанное, и, видя, что он еще не ушел, продолжила с заговорщицким шепотом:
— А барыня наша совсем плоха после суда. Она теперь с портретами разговаривает. Особенно с одним, где князь Дмитрий Петрович молодой. Как придет в гостиную, так и сядет напротив, и ну ему жаловаться. «Ты, — говорит, — погубил нашу семью, бессовестный». А портрет, ясное дело, молчит. А она ему еще грозит пальцем: «Не думай, я все вижу!». И так по три часа.
— Ты, девка, языком больно остра, — хмыкнул незнакомец, в глазах появилось разочарование. Он с сомнением покосился на меня, потом на особняк и все же решился: