Отец Гавриил зычным голосом вел Полунощницу. Слуги почтительно толпились у стен. В центре храма, у аналое, стояли Юсуповы. Рядом с ними — немногочисленные теперь друзья и пара родственников. Хор был свой, с бывших крестьян, и пели они так задушевно, словно со всеми прощались.
Княгиня молилась, как может молиться человек, который теряет все. Часто вставала на колени. Широко крестилась. И сыновья были рядом — помочь подняться, поддержать.
— Христос воскресе! — возгласил в полночь священник.
— Воистину воскресе! — дружным откликом прокатилось по храму, гулким эхом вторя в углах и под потолком. По нашим рукам побежала волна огоньков — мы спешно, словно боясь не успеть, зажигали свечи, разгоняя ночной мрак храма. Огоньки выхватывали из темноты лица, освещенные радостными улыбками.
Пасхальная служба — моя самая любимая из всех — продолжалась.
После мы разговлялись. На кухне стоял веселый гам. Все поздравляли друг друга, кричали «Христос воскресе», христосовались. И было в этом столько радости, что на какое-то мгновение я забыла о том, кто я. Смотрела, как Микола жонглирует яйцами. Катала яйцо на столе, сбивая чужие. Смеялась над тем, как дворник вкусно крякает от каждой рюмочкой принятой настойки. И светло было на сердце. И верилось, что все получится.
В воскресенье вечером меня позвала к себе княгиня. Это был тот момент, которого я с нетерпением ждала целую неделю.
Перед тем, как отправиться к ней, я тщательно проверила, все ли в порядке: чистый ли передник, не выбились ли волосы, с которыми я успела за эту неделю изрядно намучиться. Кудряшки оказались сущим наказанием, и меня спасал лишь воск.
Зинаида Николаевна приняла меня в синей гостиной. Выглядела она уставшей.
Слуги шептались, что свидание с князем не разрешают, и корзины с едой, посланные в тюрьму, возвращают без объяснений.
Печать всех этих огорчений тенями и заострившимися скулами лежала на лице княгини, но даже она не портила природной красоты Юсуповой, которая, в свое время, считалась первой красавицей. Забранные вверх волосы лежали изящной шапкой, черные, вразлет, брови выделялись на белоснежной коже. Серое — еще не траур, но уже близко — платье подчеркивало тонкую фигуру.
— Тебя ведь Аксинья зовут? — подняла она голову от книги. На меня глянули лучисто-светлые глаза, в которых тенью стыло отчаяние.
— Да, ваше сиятельство, — присела я в книксене, почтительно склонив голову.
— Что умеешь? — спросила женщина, оглядывая меня доброжелательно.
— Читать обучена?
Я кивнула.
— Писать тоже могу и счет знаю.
— Хорошо, — протянула княгиня.
— Что делать умеешь?
Я принялась перечислять свои навыки.
Горничных в пансионе не было. Мы ухаживали за собой сами: умывались, одевались, делали друг другу прически. Сами подшивали форменные платья. Умели и готовить — простые блюда. Вести счета. Управлять хозяйством.
— У нас сейчас сложно со слугами, — проговорила Зинаида Николаевна задумчиво.
Да, слуги продолжали уходить от Юсуповых. Не все понимали, что будет, когда корона примет род под опеку.
Когда по какой-либо трагической случайности старшие рода погибали, и малолетний наследник оставался без близких родственников, корона брала его под временную опеку. Дальше подбирались опекуны или наследник отдавался в учебное учреждение. И тогда само учреждение получало право опеки.