— «Создавал видимость внутренних нарушений», — сказал он. — Лапшин не говорил бы «видимость». Он говорил бы об основаниях. О порядке прохождения. О правках. Он не любил общих формулировок там, где можно назвать механизм. Дальше: «использовал Орлову Нину Сергеевну как связное лицо». Лапшин называл её мостом, но именно потому, что не считал сознательной связью. Если бы он признавался по-настоящему, даже под давлением, он бы различал это. И ещё Берёзовская. Здесь написано: «в целях формирования доверия к Рудневу». Слишком московская формулировка. Почти дословно из второго доклада. Лапшин не мог написать её до того, как второй доклад родился. Или мог только если документ составили за него.
Гордеев, стоявший у стены с блокнотом, поднял глаза.
— Это всё стилистика.
— Да.
— Стилистика не доказывает подлог.
— Не доказывает. Но задаёт направление проверки. Сверить время появления документа. Кто печатал. Кто принимал. Где якобы допрашивали Лапшина. Кто видел его живым. Есть ли рукописная подпись. Сравнить подпись. Проверить, не появилась ли формулировка про «формирование доверия» сначала во втором докладе, а потом здесь. Если да, признание Лапшина младше версии против меня.
Ратников посмотрел на лист.
— Подпись есть.
— Может быть выбита. Может быть подделана.
— Вы уверены, что различите?
— Нет. Но Нина, возможно, различит его язык лучше. Она слышала Лапшина чаще. И видела его записи до исчезновения.
Ратников молчал несколько секунд. Затем повернулся к Гордееву.
— Орлову сюда. Не показывать заголовок сразу. Дать выписку без подписи и спросить по стилю. Отдельно поднять второй доклад и сравнить формулировки по времени появления.
Гордеев вышел. Кравцов продолжал смотреть на лист.
— Если признание настоящее? — спросил он.
Руднев не сразу ответил. Вопрос был неприятным именно потому, что нельзя было отмахнуться. Лапшин мог оказаться не тем, кем его помнит Павел. Мог играть свою игру. Мог действительно использовать Руднева. Мог оставить ячейку семнадцать как ловушку. Мог назвать Орлову мостом, а на деле вести её глубже. В этой истории уже слишком многие оказывались не чистыми фигурами, а смесью страха, правды, ошибки и личной выгоды. Почему Лапшин должен быть исключением?
— Тогда надо проверить и это, — сказал Руднев. — Не потому, что мне нравится. Потому что иначе мы станем верить человеку только за то, что он оставил красивые тайники.
Ратников едва заметно кивнул.
— Наконец-то вы научились говорить правильно о тех, кому хотите верить.
— Я не хочу верить. Я хочу понять.
— Это лучше. Но труднее.
Нину привели минут через двадцать. Она вошла усталая, в том же тёмном платье, с аккуратно собранными волосами, хотя прядь у виска снова выбилась, как будто даже Москва не могла заставить её внешний порядок стать полностью безупречным. В присутствии Руднева она задержала взгляд на секунду дольше, чем требовалось, но ничего не сказала. Ратников посадил её у края стола и положил перед ней не весь документ, а только два абзаца без заголовка, подписи и упоминания источника.
— Прочитайте, — сказал он. — Не спрашивайте, откуда. Скажите, мог ли Лапшин Михаил Григорьевич говорить так.