Маленькая комната. Не эта, другая. Низкий потолок. Запах мокрого белья и печного дыма. За окном снег или грязь — трудно понять, стекло мутное. Женщина сидит у корыта, руки у неё красные, потрескавшиеся, волосы убраны под платок. Мальчик стоит у двери и держит в руке книгу, слишком большую для его худых пальцев. Ему хочется читать, но он знает, что надо идти за водой. Женщина не смотрит на него, только говорит: «Павлуша, не злись на бедность. Она не виновата, что люди от неё звереют». Потом кашляет. Долго. Мальчик делает вид, что не испугался. Сцена исчезла так же внезапно, как появилась.
Руднев застыл над тазом. Павлуша. Мать. Прачка? Да. В анкете, которую он видел мельком или вспомнил, мать Павла была прачкой. Умерла, когда ему было семнадцать? Или шестнадцать? Воспоминание оставило в груди не чужую, а почти его боль. Это было страшнее фактов. Факты можно было использовать. Боль начинала присваивать.
Следующее воспоминание пришло, когда он надевал чистую гимнастёрку. Комсомольское собрание. Жарко. Кто-то говорит о бдительности, о новом человеке, о врагах. Молодой Павел сидит в последнем ряду и думает не о лозунгах, а о том, что если быть достаточно точным, достаточно полезным, достаточно сухим, то тебя не смогут отбросить обратно в бедность, где люди звереют. Потом курсы. Бумаги. Первый начальник, говорящий: «Руднев, вы хороший исполнитель, но вам надо меньше думать поперёк». Павел отвечает не вслух: если думать только вдоль, придёшь туда, куда ведут другие. Это было уже ближе к тому человеку, чьё лицо он видел в зеркале.
Третья вспышка была служебной. Кабинет эвакуационного управления. На столе карты, списки составов, телефоны. Аркадий Петрович Лосев — полный, аккуратный, с ухоженными руками и мягким голосом, в котором вежливость звучит как форма превосходства. Рядом майор Николай Жданов, раздражённый, краснолицый, с привычкой говорить слишком громко, чтобы его уверенность была слышна всем. Павел Руднев стоит у стола, держит лист. Он молод, ниже по званию, лишний в этом кабинете, но не отступает.
— Здесь узел уже перегружен, — говорит он. — По последней сводке там повреждён путь после налёта. Почему состав с оборудованием оставлен на прежнем маршруте?
Лосев улыбается.
— Потому что последняя сводка не подтвердилась в установленном порядке.
— Пока она подтверждается в установленном порядке, состав будет стоять под бомбами.
Жданов резко обрывает:
— Руднев, вы не фронтом командуете и не наркоматом. Ваше дело — проверять сведения, а не устраивать истерику из-за каждого технического затруднения.
Павел отвечает:
— Это не техническое затруднение. Это закономерность.
Сцена оборвалась. Руднев обнаружил, что стоит посреди комнаты, с незастёгнутой гимнастёркой, а конвоир смотрит на него уже не так равнодушно.
— Плохо? — спросил тот.
— Голова, — ответил Руднев.
— Сесть надо.
Он сел. Пуговицы застегнуть удалось не сразу. Пальцы не слушались. Чужие руки, обмотанные бинтами, выглядели беспомощно, и от этого Рудневу стало стыдно перед самим Павлом: тот, прежний, вероятно, ненавидел бы такую беспомощность. Или уже испытал её под допросом и ненавидел ещё сильнее.