— Интересно. Очнулся — и сразу Лосев. До этого молчали.
Руднев опустил глаза на листы. Надо было менять поле. Если продолжать защищаться, он будет играть в их игру. Дело почти закрыто. Подпись почти нужна. Значит, единственный шанс — показать, что дело не закрывает опасность, а скрывает её. В голове Андрея с болезненной скоростью соединялись современная память о войне, обрывки чужой службы и холодная логика. Эвакуационные эшелоны. Диверсии. Июль сорок первого. Немцы действительно били бы по железным дорогам, складам, мостам, узлам, связи. Но если Руднева подставили, значит, кому-то нужно было не только сорвать эшелон, но и иметь удобного виновного. Протокол без подписи. Почти готовое признание. Спешка. Исчезнувший Лапшин. Лосев из эвакуационного управления. Слишком много совпадений для обычного дела.
— Какой эшелон? — спросил он.
Кравцов прищурился.
— Что?
— В деле говорится о диверсиях против эвакуационных эшелонов. Какой ближайший эшелон?
— Вы решили вести следствие?
— Я решил не умереть из-за чужой схемы, — сказал Руднев, и в этот раз это было не дерзостью, а голой правдой. — Если я немецкий агент, я должен знать, какой эшелон должен погибнуть. Если я не знаю, значит, либо я не агент, либо меня использовали как прикрытие. Но если дело подготовлено заранее, эшелон ещё не ушёл или должен уйти сегодня. Иначе вы бы уже имели не предположение, а последствия.
Кравцов не двигался. Только пальцы у него сжались на карандаше.
— Продолжайте.
Вот она, первая щель. Узкая. Могла закрыться в любую секунду, переломав ему голову. Но она была.
— Где нашли схему участка? — спросил Руднев. — У меня в комнате?
— Допустим.
— Какого участка?
— Станция Берёзовская. Узел небольшой, но важный. Через него сегодня ночью должен пройти состав. Оборудование, специалисты, часть семей. Схема была у вас. Место повреждения пути отмечено карандашом. Вчера на перегоне обнаружили следы подготовки подрыва. Вам это ничего не напоминает?
Берёзовская. Название ничего не дало Андрею из будущего, но могло и не дать: тысячи малых станций исчезли из массовой памяти, а локальные трагедии растворились в огромной катастрофе 1941 года. Зато схема была понятна. Первый подрыв обнаружен. Значит, либо группа провалилась частично, либо первый след должен был отвлечь охрану. Состав с оборудованием и специалистами. Ночь. Станция. ГСМ. Пакгаузы. Пожар опаснее одиночного подрыва пути, если цель — не просто уничтожить поезд, а создать затор и сорвать график. Он уже думал подобное раньше? Нет — «раньше» было первой версией, старой книгой, потерянным аккаунтом, но теперь этого не существовало. Нужно было сказать заново, иначе всё закончится здесь.
— Если вчера обнаружили подготовку подрыва, — сказал он медленно, — сегодня они не повторят удар в том же месте. Там усилят охрану. Либо первый след был отвлечением, либо группа имеет запасной план. Для состава с оборудованием важнее не рельс на перегоне, а узел. Если поезд стоит на станции, рядом склады, люди, паровозы, документы, охрана, семьи, темнота. Достаточно пожара или взрыва в пакгаузе, чтобы сорвать не один состав, а движение на линии.