Глава 9. Поезд на Лубянку.
Поезд шёл на Москву так, будто сам не был уверен, имеет ли право идти дальше. Он то набирал ход, и тогда колёса начинали выбивать ровную, почти уверенную дробь, то вдруг замедлялся на тёмных перегонах, вздрагивал всем составом, долго тянулся мимо невидимых разъездов, где за затемнёнными окнами угадывались только редкие огоньки, закрытые ладонями фонари и силуэты людей с винтовками. В мирное время железная дорога казалась бы обещанием направления: сел — и едешь туда, куда написано в билете. В июле сорок первого она была не обещанием, а нервом огромного раненого тела. По нему шли эшелоны с заводами, людьми, архивами, станками, ранеными, командировочными, задержанными, детьми, чужими тайнами, неразобранными приказами и страхом, который нельзя было зарегистрировать в журнале, но который присутствовал в каждом вагоне. Руднев сидел у стенки служебного купе и слушал стук колёс как продолжение машинописного текста: строка за строкой, удар за ударом, рельс за рельсом. Только теперь этот текст печатался не на бумаге, а по ночной стране, и никто не знал, где в нём поставят следующую кляксу кровью.
В купе было тесно. Полка, на которой ему разрешили сидеть, была жёсткой и пахла старой пылью, кожей ремней и чужим потом. Маленький столик под окном был пуст, если не считать кружки с водой, бинта, запасной обоймы, которую конвоир демонстративно положил не рядом с Рудневым, а ближе к себе, и сложенной газеты, которой никто не читал. Лампа под металлическим колпаком давала слабый жёлтый свет, от которого лица казались восковыми. Окно было занавешено плотной шторой, но в узкую щель иногда прорывалась темнота, более живая, чем свет внутри: мелькали станционные огни, тени столбов, дым, силуэты вагонов, платформа, снова темнота. Напротив Руднева сидел Кравцов. Он снял фуражку, положил её рядом, но шинель не расстегнул и кобуру не отодвинул. Спать он явно не собирался. Курить в купе Ратников запретил, поэтому Кравцов время от времени доставал папиросу, крутил её в пальцах, смотрел на неё с ненавистью и убирал обратно, как человек, которому запретили не удовольствие, а привычный способ удерживать себя в одной форме.
У двери сидел конвоир из людей Ратникова — не местный, молчаливый, с круглым неподвижным лицом и глазами, которые за время поездки ни разу не задержались на Рудневе дольше, чем требовалось инструкцией. Второй конвоир стоял в коридоре. За стеной, в соседнем купе, находился сам Ратников с особой папкой и двумя сопровождающими. Пакет, как Руднев успел заметить при посадке, лежал не на столе, а в кожаной сумке, пристёгнутой к руке одного из сотрудников тонкой металлической цепочкой. Это выглядело почти театрально, но после Берёзовской, тайника Лапшина, протокола Орловой и сводки от одиннадцатого июля Руднев уже не смеялся над такими вещами. В этом мире бумага действительно могла стоить жизни, и если за неё пристёгивали цепь к запястью, значит, кто-то слишком хорошо знал, как легко бумага меняет хозяина.
Сначала они ехали молча. Руднев пытался сидеть ровно, но тело требовало другой геометрии: рёбра болели, спина ныла, голова отзывалась на каждый толчок состава, пальцы под повязками распухли к вечеру и теперь пульсировали в такт колёсам. Врач перед дорогой дал ему порошок и велел растворить в воде, когда боль станет невыносимой. Кравцов, услышав это, спрятал пакетик к себе, сказав, что не будет позволять полезному подследственному травиться неизвестно чем без проверки. Руднев не спорил. После слов Ратникова о «здоровых покойниках после полезных уколов» любое лекарство казалось уже не помощью, а возможным документом без номера, только в иной форме. Теперь он пил простую воду маленькими глотками и терпел. Терпение, как оказалось, было не добродетелью, а единственным доступным видом контроля.