Кравцов заметил его взгляд и прикрыл папку ладонью.
— Рано читаете чужие дела.
— Это моё дело, — сказал Руднев.
— Вот именно. Поэтому и рано.
Врач ушёл. Кравцов дал ему перо. Руднев взял его неловко, пальцы почти не слушались. Перо казалось странным, как инструмент из другого мира. В прежней жизни Андрей печатал быстрее, чем думал; телефон исправлял ошибки, компьютер сохранял черновики, любое слово можно было стереть. Здесь каждое слово царапало бумагу и оставалось следом. Он вывел первую строку медленно, с болью: «Со слов Лапшина М. Г. до моего ареста мне были известны отдельные признаки готовящейся диверсионной работы против эвакуационных маршрутов…» Почерк пошёл не его, но и не совсем чужой. Рука Руднева вспоминала форму букв. Андрей почувствовал почти суеверный страх: тело не просто носило его, оно помогало ему становиться Павлом.
Пока он писал, Кравцов стоял рядом и читал через плечо. Иногда задавал короткие вопросы. Где Лапшин говорил? Когда? Кто присутствовал? Почему не доложили? Руднев отвечал осторожно, выстраивая первую легенду. Лапшин подозревал канал в эвакуационном управлении. Лапшин считал, что Лосев связан с маршрутами, но не обязательно является центром. Лапшин говорил об основаниях приказов. Лапшин предупреждал, что дело могут закрыть на удобном виновном. Всё это было смесью чужой памяти, его догадки и спасительной лжи. Но чем дольше он писал, тем яснее становилось: ложь эта не полностью ложь. Настоящий Павел Руднев действительно что-то знал. Действительно спорил с Лосевым. Действительно был слишком близко к чему-то, за что его поспешили сломать.
Телефон снова зазвонил. Кравцов снял трубку, слушал, и лицо его стало ещё жёстче.
— Что значит — Лосев дома? Брать. Нет, не завтра. Сейчас. Без телефона. Бумаги, печь, портфель, личный стол. Живым. Да, живым. Если попытается стрелять — по рукам, по ногам, но живым. Всё.
Он положил трубку и посмотрел на Руднева.
— Лосева берут.
Руднев кивнул. Внутри не было торжества. Только новое понимание цены. Он назвал фамилию — и где-то сейчас люди врываются в чужой дом или кабинет, хватают человека, который, возможно, виновен, а возможно, является ещё одним удобным звеном. Но если Лосев действительно связан с маршрутом Берёзовской, промолчать было бы хуже. Здесь не было чистых решений. Были только решения, после которых ещё можно попытаться исправить следующее.
— Если он не центр, — сказал Руднев, — он попытается тянуть время и требовать начальство.
Кравцов прищурился.
— Почему?
— Потому что верит, что его прикроют. Значит, надо смотреть не только, что у него найдут. Смотреть, кому он попытается сообщить о задержании. И кто раньше всех узнает, что Берёзовская провалилась.
Кравцов долго молчал. Потом взял карандаш и сделал пометку. Это было маленькое движение, но оно означало, что слова Руднева снова стали действием.
В комнату вошёл капитан — плотный, усталый, с лицом человека, который давно разучился удивляться, но не разучился замечать. Кравцов доложил ему коротко: Берёзовская, мельница, радист, взрывчатка, склад, Лосев, показания Руднева. Капитан слушал без выражения. Потом сел напротив Руднева и спросил: