Я не был ни тем, ни другим. Но сейчас выбора не было.
Я продрог до костей — пальцы в карманах куртки одеревенели, ноги в кроссовках чувствовались как чужие. Спрыгнул с парапета, потоптался секунду, чтобы вернуть кровь в ступни, и направился к Вопиле.
Олег описал его точно: лет тридцать, аляска, кроссовки дорогие — итальянские, белые с синей полосой, такие в Хабаровске были у двух-трёх человек на весь город. Лицо казалось смутно знакомым — что-то всплывало из будущего, какая-то лысая упитанная физиономия, постаревшая лет на пятнадцать-двадцать. Я никак не мог сообразить, откуда. Может, мелькал в новостях. Может, в каком-то деле, про которое я читал. Память упрямо подсказывала: видел, видел, но имени и контекста не давала.
Вопилой его звали потому, что много базарил. Олег говорил, что в деле он надёжный, но болтливый — мог рассказать про сделку на следующий день в пивбаре трём случайным знакомым. Старшие валютчики его терпели, но в свой круг не пускали — слишком разговорчив. Но валюта у него была, как никто не знал.
Противоречивый человек. Ценный канал плюс ненадёжная голова. Именно поэтому держат на расстоянии. И именно поэтому Олег направил меня к нему, а не к более авторитетным — тем меньше повода связываться со школьником.
Я подошёл и остановился в полутора шагах.
— Привет — сказал я негромко. — Закурить нет?
— Не курю, — буркнул он.
Я только что видел, как он затягивался. Окурок ещё дымился у его ноги.
— Ладно. Тогда продай баксы. На тебя указали.
Я сказал это ровно, без торопливости. Он не повернул головы — смотрел куда-то сквозь меня, на воду, на буксир, на чаек. Куда угодно, только не на меня.
— Мальчик, иди мороженое ешь. Или в «Морской бой» поиграй в кинотеатре.
— Мне не нужно мороженое. Двести пятьдесят баксов.
Медленно повернулся. В глазах — скука с нарастающим раздражением. Такой взгляд бывает у людей, которых достал один и тот же вопрос.
— Ты тупой? Иди отсюда, пока дяди добрые. Не порти пейзаж.
Я не ушёл.
Вернулся на парапет, сел. Смотрел на реку. Ждал.
Терпение — это то, чему учит возраст.
Здесь дела решают быстро. Либо подойдут, либо нет. Если нет — значит, передумали, и проблема превратилась в долгую. А долгая проблема на Поляне опаснее быстрой: её начинают обсуждать, передавать, продавать, и через неделю на тебя смотрит весь центр города.
Я ждал. Чайки орали. Буксир уползал куда-то за поворот.
Через пять минут я боковым зрением засёк: Вопила едва заметно кивнул кому-то за автобусом. Понятно.
Из-за «Икаруса» вышел крепкий парень. Молчаливый, с лицом, у которого нет выражения — просто функция. Лет двадцать, тяжёлый, движется неспешно. Подошёл, взял меня за локоть без предупреждения и повёл за угол музея, в тихую зону — туда, где не видно с Поляны.
Я не сопротивлялся. Сопротивляться сейчас — потерять единственный шанс. Пусть ведёт. За углом разговор будет другим.
Пока шли — секунд десять — я успел нащупать в кармане свинчатку. Старый добрый «валик», обмотанный потёртой кожей. Прихватил из соображений «надеюсь, не понадобится, но пусть будет». Не особо элегантное оружие. Зато действенное.