Руднев чувствовал, как в нём поднимается не благодарность даже, а тяжёлое облегчение. Не потому, что Кравцов изменился полностью. Это было бы ложью и плохой литературой. Семён Ильич оставался собой. Он не откажется от давления. Не начнёт доверять каждому дрожащему свидетелю. Не станет жалеть людей только потому, что у них есть личная боль. Но впервые понял: грубая сила не нейтральна. Иногда она не вскрывает чужую ложь, а дописывает её.
— Это важно, — сказал Руднев.
— Не радуйтесь. Мне не нравится, что вы правы.
— Мне тоже.
— И ещё не решил, простил ли вам фразу про императора Павла.
— Это была проверочная гипербола.
— Вот за такие слова вас и хочется ударить.
Дверь открылась без стука. Вошёл Ратников. Он посмотрел сначала на Кравцова, затем на погашенную папиросу в кружке, потом на Руднева. По его лицу невозможно было понять, сколько он слышал. Возможно, всё. Возможно, только последнюю фразу. У Виктора Сергеевича была неприятная способность появляться именно тогда, когда разговор переставал быть служебно безопасным.
— Закончили? — спросил он.
— Нет, — ответил Кравцов. — Но можно считать промежуточный итог.
Ратников слегка поднял бровь.
— Формулируйте.
Семён Ильич посмотрел на Руднева так, будто подозревал его в тайном удовольствии, затем сказал:
— Серов остаётся под проверкой. Нарушение доказано. Сознательная работа на врага — нет. Закрывать линию на нём рано. Проверять цепочку дальше: Левченко, курьеры, Чернов, Сурин, контакты по Белецкой, шифровальная группа и все, кто мог собрать полуфразы в маршрут. Серов не оправдан. Но назначать его агентом ради удобного отчёта нельзя.
Ратников молчал несколько секунд. Потом кивнул.
— Верно.
Кравцов мрачно посмотрел на него.
— Не говорите таким тоном. Будто экзамен приняли.
— А разве нет?
— Вы нас обоих проверяли?
— Разумеется.
— Сволочь, — сказал Кравцов почти без злости.
— Это уже второе должностное оскорбление за последние сутки. Гордеев будет недоволен статистикой.
Руднев усмехнулся. Ратников подошёл к столу и положил перед ними новую папку. Не серую, не тонкую оперативную, а плотную, тёмную, с несколькими сургучными отметками и листом допуска. На обложке не было слова «Завтра». Только номер и сухая пометка: «Особая папка. Докладная часть. Ограниченный круг».
Комната сразу изменилась. Спор не исчез, но отступил на шаг. Служебная реальность снова вошла между людьми.
— Что это? — спросил Руднев.
— Новый сводный доклад, — ответил Ратников. — По Берёзовской, Лосеву, Лапшину, сводке одиннадцатого июля, ячейке семнадцать, Жданову, Сурину, Чернову, Дубровке, Липовому и текущей утечке. Включая методические приложения раздела «Завтра».
— Куда?
— Выше.
— Насколько выше?
Ратников посмотрел на него.
— Достаточно, чтобы вопросы перестали быть только следственными и транспортными.
Кравцов перестал крутить коробок.
— Наркомат?
— Не задавайте вопрос, если не хотите услышать неполный ответ.
— Значит, да или выше.
— Значит, особая папка выходит из нашего внутреннего круга. Часть материалов уже запросили. Не по инициативе второго доклада. По линии, которая хочет понять, имеем ли мы локальную агентурную историю или механизм воздействия на эвакуацию в масштабе нескольких направлений.