Руднев почувствовал, как внутри поднимается тревога. До сих пор особая папка существовала почти как маленькая крепость, выстроенная внутри большого аппарата. Она была уязвима: второй доклад, ложные документы, утечка текущих маршрутов, заражённые линии. Но круг оставался обозримым. Ратников. Гордеев. Кравцов. Несколько допущенных. Теперь папка уходила выше, к людям, которые будут читать её не как историю младшего лейтенанта, едва избежавшего расстрела, а как материал о возможном системном провале. Там появятся новые руки. Новые интересы. Новая осторожность. Новые Ждановы, только выше. Возможно, новый шанс. Возможно, более опасная версия.
— Это хорошо? — спросил он.
— Это неизбежно, — сказал Ратников.
— Не ответ.
— Хорошего ответа нет. Если папка останется только у нас, мы не получим полномочий вмешиваться шире. Дубровка уже потребовала давления, которого мне едва хватило. Следующий узел может потребовать решений на уровне, где транспортные начальники не смогут просто спорить. Кроме того, если Счетовод работает несколькими направлениями, наши местные проверки будут опаздывать.
— А если папка попадёт не тому?
— Тогда всё станет хуже.
— Вы говорите спокойно.
— Я говорю точно.
Кравцов наклонился к папке.
— Кто запросил?
Ратников назвал должность, но не фамилию. Формулировка звучала так, чтобы понять главное и не узнать лишнего: аппарат специального контроля при руководящем уровне. Не обычная следственная линия. Не транспортное управление. Не внутренняя канцелярия. Место, откуда материалы могли уйти ещё выше, если сочтут доказательства достаточными. В будущем Андрей знал бы, какие кабинеты и фамилии скрываются за такими осторожными словами. Но знание будущего здесь не помогало. Аппарат 1941 года был живым, меняющимся, опасным. Он не совпадал с музейной схемой. К тому же история уже отклонялась. Берёзовская не сгорела. Дубровка не встала. Липовый получил удар, который, возможно, в прежней реальности пришёлся по другому месту. Следовательно, и люди наверху могли начать принимать решения, которых раньше не было.
— Что уйдёт в докладе? — спросил Руднев.
— Не ваша невозможная история, — сказал Ратников. — Даже если она у вас есть.
Руднев посмотрел на него. Майор произнёс это спокойно, почти буднично, но каждое слово было точным. Не «если вы что-то скрываете». Не «если у вас есть объяснение». «Ваша невозможная история». Ратников давно видел границу и сознательно не переходил её, пока проверяемые сведения работали без этого.
— Разумеется, — сказал Руднев.
— Уйдёт метод. Факты. Берёзовская. Микроплёнки. Правки до подписи. Схема Дубровки. Липовый. Текущая утечка. Принцип малых искажений. Удобные виновные. Контрольные отличия для выявления каналов. И ваш статус.
— Какой именно?
— Источник с подтверждённой аналитической ценностью, ограниченной достоверностью и неустановленным происхождением части выводов.
Кравцов хмыкнул.
— Красиво.
— Точно.
— «Неустановленное происхождение части выводов» звучит так, будто человека нашли в шкафу вместе с чужими документами.
— Почти так и произошло, — сказал Ратников.